Секретная глушь - Валерий Георгиевич Шарапов

размышлять, причем, как ни странно, в правильном направлении. Речка Каменка протекала по южной окраине — практически мимо всей деревни. Направление течения — с востока на запад. Силосная башня, напротив которой застрял труп, в юго-западной части Шамар. На востоке, где-то около ста метров от деревни, — пороги. Небольшие, но бурные, много острых камней, выступающих из воды. Теоретически тело могло через них пробиться, но во что бы оно превратилось? А предатель, когда его выловили из воды, был абсолютно цел. Узкий промежуток между порогами и деревней полностью зарос тальником, к тому же там был обрыв, к воде не подойти — то есть глухо. Значит, Лапшина убили в пределах деревни. А вот это уже любопытно. Горло перерезали действительно умело — с первого раза. А для этого требуются решительность и какой-никакой опыт в этих делах…

Мысль была интересная, но дальше не пошла, потому что началось паломничество граждан. Почему-то все решили наведаться к участковому после обеда.

Возмущалась Серафима Митрохина, проживающая на улице Первомайской, на западной окраине. Ее ограда подходит вплотную к дороге, а та в том месте виляет не только по горизонтали, но и по вертикали, при этом имеет глубокую колею. Пьяный Мишка Громов, водитель Карпова, ехал куда-то по своим делам и не оставил от забора ни одной целой штакетины! Даже не остановился, засранец, дальше попер! Один он был в машине, без Егора Васильевича. Серафима своими глазами видела, как Мишка устроил этот «цирковой номер». Когда это было? Ну, вчера, когда же еще? Она выбежала за ограду, а паршивца и след простыл. Вечером обращаться было поздно, а утром вся эта катавасия. То покойник, то покойница… Анастасию Кротову, конечно, жалко, но ведь забор — это тоже важно!

— Да, вы совершенно правы, Серафима Кузьминична, — уныло бормотал Глеб. — Забор — это штука такая, без него никуда. Вы уверены, что Михаил Громов во время инцидента был пьян?

— Да кто же в трезвом уме и здравой памяти такое сотворит и даже не остановится?!

— Хорошо, Серафима Кузьминична, я обязательно во всем разберусь, и виновные понесут наказание, — устало пообещал Глеб. — Вы не могли бы позвать следующего?

Следующей была старушка — маленькая, сморщенная, с распухшей челюстью. Пришла пожаловаться на «противоправные» действия фельдшера Карамзина, который вырвал ей зуб и при этом недостаточно обезболил место хирургического вмешательства. Щека распухла, говорить практически невозможно, а фельдшер категорически не хочет лечить ее дальше, обещает, что само пройдет.

— Вы уверены, что это дело милиции? — усомнился Глеб.

— А кого же еще, милок? — зашамкала старушка. — Про тебя говорят, что ты любому поможешь, накажешь злодеев… Больше не на кого уповать. На Господа уповала, так он тоже не помог…

«Божий вердикт: само пройдет», — подумал Глеб. В принципе, приятно: советская милиция — вторая после Бога.

— Что вы хотите, уважаемая? — вздохнул он. — Из меня дантист так себе. Вот посажу фельдшера под замок — кто ж вам зуб тогда вылечит?

— Ой, не надо фельдшера под замок! — испугалась старушка. — Ты ему, милок, мозги вправь, чтоб он принял меня и щеку мою вылечил. Посмотри, как она опухла, надо мной аж соседи смеются, мол, что это из тебя прет, Пахомовна?

Третья была моложе и, помимо решения своей проблемы, не возражала бы понравиться участковому. Но его этот «женский день» уже просто умотал! Данная особа проживала по соседству с Григорием Петровичем Пригорницким — их участки разделяла лишь хлипкая ограда. Так мало того, что она постоянно находит у себя на участке его спиленные ветки (одна и вовсе раздавила крыжовник), так он еще и склад металлолома устроил на краю участка, складирует к ее забору какие-то трубы, ржавый стальной профиль. Все это хозяйство уже давно повалило забор и оказалось на ее территории! То есть получается, что Григорий Петрович самовольно занял чужую землю! На просьбы и пожелания только отнекивается, кормит завтраками — мол, некогда ему, потом. А у нее земля там пропадает, картошку сажать надо! Нет, она, конечно, понимает, что Григорий Петрович лицо ответственное, надобно к нему относиться с уважением и почитанием, но сколько можно терпеть этот бесхозяйственный беспредел?! Вот у него и в колхозе то же самое — благополучно разваливает то, что до него не развалили! А она вдова, между прочим, у нее малолетний больной сын!

Особа была смелая, ничего не боялась, видно, натерпелась в жизни. Не побоялась пойти против власти. Ее лицо было такое же одухотворенное, как у Матери-свободы в знаменитой картине про Парижскую коммуну (осталось только грудь обнажить).

— Послушайте, Агриппина Никодимовна… — начал Глеб.

— Аграфена Никаноровна, — поправила посетительница. — Неверова моя фамилия.

— Хорошо, пусть так. Я правильно понимаю, что должен поставить на вид товарищу Пригорницкому и дать ему крайний срок, чтобы он убрал свои металлоизделия? А в случае невыполнения этих действий привлечь его к административной, а если понадобится, и к уголовной ответственности?

— Да, совершенно верно. — Просительница задумалась и, кажется, немного оробела. Но куда уж теперь отступать?

Надо же, какой дружный накат на мужское население деревни, в том числе на ответственных и влиятельных лиц. Подавляя смешинки, Глеб отправился на обход вверенной ему территории.

— Да ладно, пусть не свистит! — возмутился досиживающий в гараже рабочий день Михаил Громов. — Не был я пьяным, даже выпившим не был! Я вообще почти не пью, а за рулем уж точно. Ну, задел случайно какой-то забор, да мало я заборов в этой деревне задевал? Что ей надо, этой дуре? Чтобы я ей огород картошкой засадил?

— Картошкой не картошкой, — хмыкнул Глеб, — но забор ты ей поправь, да не позднее, чем завтра — я проверю. И лично извинись перед милой женщиной.

— Эй, Максимыч, ты где там милую женщину нашел? — заволновался Михаил. — Ты же сейчас не про Симку Митрохину? Да таких мегер поискать надо, и хрен еще найдешь! Ну, не любит она меня. Всех мужиков любит — тебя особенно, — а меня просто на дух не выносит. Ну, поддел я ее однажды, осерчала эта зараза… Ладно, подправлю забор. — Мишка скривился, словно съел лимон. — Только извиняться не проси, перетопчется…

Рабочий день закончился. Фельдшер Карамзин сидел у себя в медпункте и задумчиво разглядывал на свет колбу с прозрачной жидкостью. В сосуде была явно не вода. Воздух насыщал аромат медицинского спирта.

— Нет-нет, Глебушка, — заволновался деревенский эскулап, — рабочий день закончен, пришло мое время. Мы с тобой за эти сутки уже дважды виделись, в третий раз ну просто не хочу — при всем к тебе уважении, Глебушка… Только не говори, что еще один труп нарисовался…

Глеб