Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

так… ЧИСТОВ. Сгенерировали, Иван Иваныч? БАРМАЛЕЕВ. Пять страниц. Еси не фатит, еще напишу. ЛИТВИН. Фатит. ЧИСТОВ. Хвакт. А вот у меня есть вопрос к Иван Иванычу. Позволите, Иван Иваныч? БАРМАЛЕЕВ. Да мы, как г'оворится, што? Наше дело искусственное, хоть и интеллектуальное: прикажет начальство – ответим. Не прикажет… ЛИТВИНА. Бог с тобой, Иван Иваныч, отвечай, конечно. Спрашивайте, майор! ЧИСТОВ. А скажите-ка, любезный Иван Иваныч, не фиксировали ли вы каких-либо угроз в адрес покойного Георгия Максимовича? БАРМАЛЕЕВ. Г'риг'ория Максимовича? ЧИСТОВ. Ну при чем здесь Григорий? Нас с вами интересует покойник, точнее, тот, кем он был до своего упокоения. Получал он при жизни угрозы? БАРМАЛЕЕВ. Уг'роз – не получал. А так – получал. Один раз позвонили, он открыл – и получил, как потом сказал, по полной прог'рамме. Синяк на половину, как г'оворится, лица. ЧИСТОВ. И кто же его так разукрасил? Неизвестно? БАРМАЛЕЕВ. Почему неизвестно? Известно! Я ихние г'олоса, это самое… идентифицировал. Они с маг'áзина снизу. 18 июня, 10:00

В то утро Бармалеев был при параде – в красной футболке с портретом Пола Маккартни – и говорил с сильным английским акцентом. Робот лихо прошелся по комнате и повернулся к майору.

– Мние хотшется длиа вас спеть, – нараспев произнес Иван Иваныч.

Галантно раскланявшись, он исполнил песню «Yesterday». Мог бы поставить битловскую запись, но предпочел петь сам под минусовку. Не сказать, чтобы это было лучшим исполнением (взять хоть бы раскатистое «р»), но ведь не в этом дело. Когда стихли аплодисменты, на лбу исполнителя началось мелькание огней, что отражало работу искусственного интеллекта и придало Иван Иванычу вид новогодней елки. Все улыбались.

– Я записать, что-о это есть смешьно, – объявил Иван Иваныч.

Майору Чистову сообщили, что все вызывающие улыбку случаи Бармалеевым записываются и складываются в папку «Юмор». Всё дело в том, что машине до сих пор не удается объяснить, что это такое. Робот умеет хвалить, ругать (в том числе матом), выражать крайнюю степень презрения, устраивать истерику, держаться холодно и много чего еще. Он не умеет одного: шутить. Иван Иваныч знает, чтоюмор предполагает обнаружение противоречий в окружающем мире, но шутить не может.

Демонстрируя это майору, Литвин дал машине задание. Он предложил ей три элемента для построения шутки: корова, береза, яблоки. Яростное свечение во лбу робота.

На выходе – вариант первый: корова бросается яблоками в других коров. Здесь же следует оговорка Иван Иваныча, что ввиду строения копыт действие это вряд ли осуществимо. Никому еще не удавалось взять яблоко копытом. Эта оговорка была повторена и в следующих вариантах.

Вариант второй изображает корову, поедающую яблоки. Слева от нее пять спелых блестящих яблок, справа – пять огрызков. Корова же, подперев голову копытом, находится как бы в раздумьях, стоит ли есть оставшиеся яблоки.

Если в первых двух вариантах береза присутствует в качестве фона, то в третьем варианте дерево – в гуще событий: корова пилит березу, поясняя на камеру, что занимается заготовкой дров. На оба рога наколото по яблоку. В углу кадра помещается горка огрызков. Внезапно корову арестовывает полиция, подозревая животное в скрытой рекламе некоего производителя бытовой техники.

После каждого из вариантов Иван Иваныч заливисто смеялся. Но только он. В каждом из случаев им, как ему казалось, были обнаружены противоречия в окружающем мире.

– Не смешно, – коротко отозвался Литвин и предложил свою версию.

Корова лезет на березу. Ее спрашивают, зачем она это делает. Яблочек захотелось, признаётся корова. Удивляясь глупости коровы, ей указывают на то, что яблоки на березах – не растут. А у меня с собой, отвечает корова.

Весь в огнях, Иван Иваныч протяжно посмотрел на Литвина:

– Это – смешьно?

– В какой-то степени. Это старый анекдот.

– Главное противоречие ест в том, что она всио равно не может взять яблоко копытом, так?

– Видите ли, – посмотрев на свои ногти, начал было Литвин, но тут Иван Иваныч неожиданно отключился.

Выяснилось, что Бармалееву срочно требуется зарядка. Слишком много энергии у него ушло на сочинение несмешных историй. Еще больше – на понимание того, как сочинять смешные, каковое (понимание), однако, так и не пришло.

Майор Чистов тяжело спустился в магазин. Его давил груз полученной информации. Он поднял с корточек Болека и Лёлека и предложил им зайти в помещение. Порекомендовал повесить табличку «Закрыто», что входило в явное противоречие с магическими цифрами 24/7. Ни Болек, ни Лёлек, однако, об этом даже не вспомнили. По виду Чистова они определили, что речь идет о чем-то более важном. Чистов же в уме зарегистрировал, что оба парня встревожены.

Майор сел в кресло у кассы. Кресло единственное, зато крутящееся – этого он в прошлый раз почему-то не заметил. Чистов смотрел на собеседников. Потенциальных собеседников, потому что беседа всё не начиналась.

Первым не выдержал Болек.

– Зачем так молчишь, начальник? В лицо смотришь и молчишь, да? Скажи прямо, что ми сделали?

– Что вы сделали? – Майор снял с полки банку маринованных огурцов и, приложив усилие, открыл ее. На мгновение всем стало очевидно, что ответ лежит на дне банки. – Вы зачем Литвину по лицу дали?

– Кто дал – ми дали?

– Вы дали. Хватит мне на мозги срать – есть свидетель. Вилку мне!

Появилась вилка. Чистов наколол на нее огурец и медленно поднес ко рту. Назвал его своим зеленым другом. Подмигнул огурцу. Всем своим видом показал, что ждет его огуречных признаний. Наколотый огурец сник и вроде бы созрел для дачи показаний. Маленький, скрюченный. А может, не созрел, и готовность к сотрудничеству – одна лишь видимость. Взгляд майора плавно переместился на Мультяшкиных.

– Я ваши фотки уже всему кварталу показал. Говорю же, есть свидетель.

– Кто свидетель – этот, да? – Болек с усмешкой показал на огурец.

– Этот – обвиняемый.

Чистов отправил огурец в рот целиком. Раздался громкий хруст. Звук, конечно, не такой сочный, как у свежих огурцов, но и маринованные иногда способны хрустнуть как следует… Откуда-то из глубин организма поднялась отрыжка. Пройдя мощной волной по пищеводу, она потеряла силу и вышла с тихим шипением. Майор прислушивался к звукам в своем теле, особенно – к внутреннему голосу. Баритон, переходящий в бас. Иногда – лирический тенор. Когда волнуется – фальцет.

– Так… – Полицейский достал телефон и набрал номер. – А свободны ли сейчас автозак и конвойные? А когда будут? Хорошо, позвоню через полчаса.

Лёлек и Болек были озабочены по-настоящему.