Край биографии - Денис Нижегородцев

Лепестки, как мечты,

Уносят весну…

– Божественно! Георгий, еще!

Девушка интересовалась не только японской, но и русской поэзией. А Георгий легко и непринужденно декламировал стихи на любых языках:

– Одна есть в мире красота.

Не красота богов Эллады

И не влюбленная мечта,

Не гор тяжелые громады

И не моря, не водопады,

Не взоров женских чистота,

Одна есть в мире красота…

– Какая?! – Глаза девушки увлажнились. И она схватила Жору за руку. – Любовь?!

Ладони гимназиста вспотели. Но язык еще слушался.

– Н-да… Почти… – В этот момент Ратманов соврал первый раз в жизни.

В оригинале финал стихотворения звучал по-другому:

«Любви, печали, отреченья,

И добровольного мученья

За нас распятого Христа…»

– Кто автор? Ты?! – Она смотрела на Георгия как на полубога.

– Н… нет. Константин Дмитриевич Бальмонт.

– Ну, тоже неплохо…

Столь же легко и одновременно глубоко гимназист разбирался в истории, географии, алгебре и геометрии, законе Божьем, нескольких древних и современных ему языках. А для ряда романтичных барышень наиболее привлекательным в молодом человеке бывает даже не лицо или мускулы, а ум, язык, стихи или проза. Начитавшись французских романов, Люба могла вообразить остальное.

Девушка попросила купить ей мороженого и покатать на лодке. Рванув к киоску, как заправский бегун, а потом обливаясь потом и смешно перебирая веслами, парень кое-как исполнил все ее желания. Это было то самое первое чувство, которое однажды поражает любого мужчину прямиком в сердце. Для женщины оно чаще представляется игрой – романтической влюбленностью, связанной с прочитанными книжками. Но у сильного пола все иначе – безумный адреналин, разряд молнии, когда ты просто летаешь, либо, наоборот, теряешь дар речи. Хотя… Георгий и Люба пока даже ни разу не целовались – строго говоря, их связь можно было назвать не более чем платонической!

Когда расходились после очередной прогулки, Жора проводил свою Любовь до ее дома, находившегося, к слову, не так уж близко – на Нижнем базаре. И посвятил ей следующие строки:

– Вечер тих, на небе луна,

Сердце стучит, как в час весны,

Любовь моя домой пришла,

А я мечтаю о любви…

Технически признанием в любви это еще не было. Но девушка со всей очевидностью вскружила юноше голову.

5

…Настолько, что Георгий едва не завалил выпускные экзамены, хотя знал все предметы чуть ли не наизусть. Просто думал совсем о другом. Снова витал в облаках. Но если раньше в этих грезах ему являлись японские самураи или египетские пирамиды, теперь воображение рисовало другую картину. Ратманов все-таки стал полицейским, как отец. Мать, Варвара Никитична, радовалась приезду внуков и готовила на ораву детей большой праздничный стол. Пристава Рябухи нигде видно не было – может, помер уже? Зато вслед за детьми показывалась их молодая мать – чуть повзрослевшая, с новой прической, но даже еще более прекрасная, чем сейчас, Любовь Николаевна Столетова-Ратманова.

Однако Жорке все же пришлось отвлечься. Варвара Никитична слезно умоляла сына отнестись к учебе со всей серьезностью. Она видела для своего Георгия яркое и многообещающее будущее, в котором завершение гимназического образования и поступление в Императорский Санкт-Петербургский университет казались делом решенным.

Процедура допуска к сессии была не самой простой. Сами по себе экзамены обязательными не были, скорее представлялись привилегией для желающих делать дальнейшую карьеру. Но озаботиться о них нужно было заранее. Еще за несколько месяцев подавалось прошение на имя директора гимназии. Заполнялась кипа документов, и каждая кандидатура рассматривалась как под лупой: кто такой, как учился и как себя вел на протяжении всех лет обучения. Вплоть до того, что свидетельство о благонадежности гимназиста нужно было получать в полиции! Ни у Георгия, ни у родных детей Сергея Пантелеевича с этим вопросом, понятное дело, проблем бы не возникло, но факт остается фактом.

Еще один любопытный момент – в начале XX века экзамены были платными. Полицейский пристав отдал за допуск к ним по десять рублей за каждого сына – немалую сумму для того времени. Потому Георгию нужно было уважить не только мать, которая истратила на завершающий курс его обучения последние нервы, но и деспотичного отчима.

Сами экзамены в гимназиях царской России назывались испытаниями, а выпускные – испытаниями зрелости. Как водится, они делились на письменные и устные. Закон Божий, древние языки, то есть латынь и греческий, а также новые языки, среди которых чаще всего оказывались немецкий и французский – письменно и устно, русский язык – письменно, математика – вновь устно и письменно, история – устно. Начиналось все в десять утра и с общей молитвы, затем зачитывались экзаменационные правила, после чего гимназистов запускали в аудиторию. Каждое испытание могло продолжаться до пяти часов кряду, а некоторые затягивались на целый день.

С собой можно было иметь лишь таблицу логарифмов. Впрочем, Георгию она бы не понадобилась – он и так знал все, ну или почти все. Единственную сложность для него могли представлять лишь древние языки, да и то исключительно из-за личности преподавателя с незабываемой фамилией Сметана. Анджей Ростиславович все никак не мог взять в толк, зачем Ратманов издевался над ним, прикидываясь беспамятным невеждой, хотя, когда не витал в облаках, демонстрировал знания лучшего ученика гимназии!

На каждом испытании комиссия состояла из директора, инспектора и учителей, среди которых, разумеется, присутствовал основной преподаватель предмета. Позади у Георгия уже было успешное сочинение по русскому языку, о роли Нижегородской ярмарки в российской истории, и безупречная сдача математики. И вот очередь дошла до мертвых языков. Первое задание именовалось на французский манер a livre ouvert, или чтение с листа с одновременным переводом. Все прошло как по маслу. И когда высокая комиссия заверяла знания в области грамматики – тоже без сучка и задоринки. В понимании произведений Горация и Вергилия Ратманову так и вовсе не было равных. Но и Сметана не мог позволить, чтобы Георгий остался отличником по всем дисциплинам… Сильный преподаватель, отдавший годы на изучение лишь одного предмета или двух, всегда должен пусть ненамного, но опережать своего ученика. Поэтому сначала по латыни, а потом и по древнегреческому лучший выпускник получил по четверке.

К тому же медалисты должны были иметь похвальное поведение. А после инцидента с арбузом Анджей Ростиславович еще больше обозлился на Ратманова, не обращая внимания на то, что тот был ни при чем. Учитель отметил-таки в журнале «вызывающий большие сомнения образ мыслей