Человек, который умирал семь раз - Ясухико Нисидзава

Я не знал, что думать. Как мне представлялось, Фудзитака был единственный, с кем Руна поделилась сверхсекретной информацией о том, что дед еще не написал завещание. Но я ошибся. Она рассказала об этом и Ёсио, и Маи, причем этим двум, похоже, раньше, чем Фудзитаке.

Ёсио открыл было рот, чтобы что-то сказать, но его опередил донесшийся до столовой странный, ни на что не похожий звук. Сначала это был низкий, почти звериный вой, который перерос в визгливые неразборчивые подвывания, напоминающие скрип пенопласта по стеклу.

Мы выбежали в коридор, чтобы узнать, что случилось. Нам навстречу на четвереньках, почти по-собачьи, быстро приближалась скрюченная женская фигура в зеленом тренировочном костюме. Она напомнила мне опрокинутую даруму[21], которой кто-то придал ускорение, как следует наподдав ногой. Тетка Харуна! Волосы ее были всклокочены, изо рта вырывалось хриплое дыхание. Это она издавала звуки, которые мы сначала приняли за звериный вой.

– Ч-что случилось, мама?! – С лица встревоженной Маи исчезла обычная маска безразличия. Она стала похожа на ребенка, уронившего на землю мороженое. – Что?! В чем дело, в конце концов?!

– У-у-у… – Изо рта тетки Харуны вырывались нечленораздельные звуки, никак не складывавшиеся в слова. Из-за воплей она словно лишилась голоса. – А-а-а…

– Ты можешь сказать, что произошло, мама?!

Маи привыкла постоянно видеть на лице матери саркастическую улыбку. Теперь от нее не осталось и следа, это еще больше сбивало с толку. Рот и глаза тетки сделались круглыми, как луна. Маи тряхнула ее, при этом лицо у нее было такое, как будто она вот-вот разрыдается.

– Да скажи ты наконец! Что стряслось?!

На шум сбежались Цутия, Томори, наша мать, тетка Котоно и Киёко, но Харуна по-прежнему не могла ничего произнести. Вместо этого она отчаянно махала рукой себе за спину, туда, откуда явилась. То есть в сторону галереи, которая вела в старый дом.

«Там же дед!» – мелькнуло в голове, и я метнулся в галерею. За мной бросился Ёсио, за ним – все остальные.

Пролетев через кухню, я стал подниматься по лестнице. Она была такая крутая, что я сбился с дыхания. Когда до чердака оставалось всего несколько ступенек, резко остановился. В пазу одной из ступенек лежал маленький, цилиндрической формы предмет, похожий на личную печатку. Из-за своего бледно-охряного цвета он оставался почти невидимым на фоне деревянных ступенек. Я заметил его чисто случайно. Быстро подобрав цилиндрик, отворил дверь на чердак.

Дед лежал на футоне лицом вниз в такой позе, будто пытался задержать кого-то спасавшегося от него бегством, – левая рука подвернута под живот, правая – вцепилась в соломенный мат. Рядом валялась большая бутылка из-под саке. Перед тем как она опрокинулась, в ней, похоже, оставалось немного содержимого – на татами проступило темноватое пятно.

Сохранившиеся на затылке редкие седые волосы, торчавшие как пучки сахарной ваты, были будто выпачканы бордовой краской. Возле головы, закрывая лицо, валялась медная цветочная ваза. По татами разбросаны десяток выпавших из нее мотыльковых орхидей, сезон которых еще не наступил.

Я непроизвольно оглянулся, ища глазами Фудзитаку и Руну. Они стояли на лестнице самыми последними и смотрели наверх.

Должно быть, деда ударили по голове этой вазой… Наверняка так подумал не только я. Однако никто даже не дернулся. Ни мать, ни Фудзитака, ни Ёсио, ни тетка Котоно, ни Киёко, ни тетка Харуна, ни Маи, ни Руна. Даже Цутия и Томори словно застыли перед лицом случившегося. Все просто толпились в дверях, затаив дыхание.

Сколько мы так простояли? Наконец я сделал шаг и вошел в чердачную комнату. Получилось это самопроизвольно. Наверное, потому, что, когда я приезжал в отчий дом, меня всегда селили на чердаке, и мною двигало странное чувство долга. Так или иначе, никто не пытался меня остановить, и я опустился на колени возле деда.

Взял его за запястье. Почувствовал, будто прикоснулся к куску подсохшей ветчины. Пульс отсутствовал. Мертв. Это было понятно, как только я увидел деда лежащим на полу. Тем не менее, окончательно убедившись в его смерти, я испытал потрясение. Нет, не потрясение, а скорее замешательство. Это слово, пожалуй, точнее передает мои ощущения.

Я обернулся на мать и братьев, стоявших в дверях и смотревших на меня и на мертвого деда. Я понятия не имел о том, что говорят и делают в таких ситуациях. Выражение лица у меня в этот момент, по-видимому, было довольно идиотское, однако никто не смеялся. Все стояли с пустыми, без эмоций, лицами, как бы стертыми. Я же, наоборот, глядел на них и чувствовал, что во мне поднимается истерический смех. Дело в том, что все, за исключением Киёко, обрядились в разноцветные тренировочные костюмы, к которым прилагались особые теплые безрукавки. В данной ситуации их наряды выглядели в высшей степени комично, если не сказать гротескно.

Первой опомнилась Томори-сан. Она словно уловила мое бессловесное послание, повернулась на пятках и громко затопала вниз по лестнице. Видимо, побежала звонить в полицию.

Предпринятый Томори маневр словно снял с людей заклятие, и все дружно вздохнули. Потом мать и обе тетки как по сигналу разыграли трагическую сцену. «Отец! Отец! О нет! Как это случилось! Какой кошмар!» И всё в таком духе. Последовали рыдания и завывания, которые, видимо, должны были компенсировать то время, какое они пребывали в онемении.

– Эй-эй! Не делай этого! – Ёсио с трудом удержал мать, которая собиралась вцепиться в тело деда. – Не трогай!

– Ни к чему не прикасайся, – резко одернула свою мать и Руна. Ее глаза покраснели от волнения, от свойственного ей выражения безразличия и беспечности, которое иногда раздражало, не осталось и следа. Вид у Руны был такой грозный, что все остальные невольно умолкли. – Мы должны оставить все как есть на месте преступления, пока не приедет полиция. Неужели непонятно?

– Что ты такое говоришь?

Не могу сказать, кто прокричал эти слова – мать или тетка Харуна. Тесный чердак превратился в юдоль горьких стенаний и воплей отчаяния.

– Неужели вы не видите? – отчаянно пытался достучаться до присутствующих Ёсио. Даже в такую минуту на лице брата было выражение радости от того, что он может поддержать Руну. И хотя я и понимал, что сейчас не время для таких чувств, мне по-житейски было жаль Ёсио, не знавшего, что сердце Руны уже принадлежит Фудзитаке. – Посмотрите на него. Просто взгляните. Его же убили.

«Убили…» Одно это слово, произнесенное Ёсио, опять заставило всех замереть. «Убили… – говорили их