Два лица смерти - Эжен Марсэль

на наше любимое место у реки под кроной дуба-исполина. Ничего не подозревающая Ава легко согласилась. Когда мы пришли и сестра повернулась ко мне спиной, чтобы полюбоваться рекой, я тихо достал из кармана бритву с целью покончить с властью Авы надо мной. Но в самый кульминационный момент, когда я уже поглаживал пальцами лезвие, совсем как старик-индеец пару недель назад, в голове зазвучали слова из песни Келли Кларксон «Моя жизнь была бы невыносимой без тебя»[1]:

Мы есть друг у друга, и это навек.

Ты — мой, я — твоя, мы один человек.

И я честно скажу, ничего не тая:

Ужасной была б моя жизнь без тебя.

В этот миг я понял, что не смогу — точнее, не хочу — жить в мире, где не будет Авы. Быстрым движением я спрятал коробку с бритвой и нож в тайник под корнями дуба и предложил сестре вернуться домой. Погода стала портиться, мы могли попасть под холодный осенний дождь. Думаю, именно тогда я принял решение бросить колледж и навсегда уйти из жизни Авы, но пока еще не осознал это.

***

После поездки в Даун Крик мы с Авой практически не виделись, может, всего пять-шесть раз за всю зиму, которую я провел в борьбе с самим собой. Стараясь научиться существовать без сестры, я больше не приходил к ней незваным гостем, не писал сообщения, не вмешивался в ее отношения с окружающим миром. Но всегда радовался как ребенок, когда вдруг получал весточку от нее. Я, словно смертельно больной, цеплялся за любое проявление жизни. Я пытался погрузиться с головой в учебу, отвлечься новыми знаниями, но, как назло, все, что нам преподавали на первом курсе колледжа, я уже давно знал.

А вот попыток завести новые знакомства я даже не предпринимал, потому что не особо люблю людей и не вижу смысла становиться частью чуждого мне мира. На удивление, я частенько вспоминал о продавце-индейце, о его любви к куче хлама, о его одиночестве, и отчаянно завидовал ему. Несмотря на всю внешнюю неказистость бытия старика, он был по-своему счастлив.

Я не поехал домой на Рождество. Словно во сне, провел и следующие два месяца. Если бы моя жизнь была дневником, то там бы были пустые страницы.

В марте природа потихоньку начала пробуждаться, и во мне затеплилась надежда на перемены. «Может, стоит дать шанс миру людей? Возможно, несмотря на наши отличия, мы сможем сосуществовать? Вероятно, тогда я пойму, почему Ава предпочла этих глупых неразвитых человечков мне, почему без раздумий поменяла пьедестал в моем мире на долю посредственности в людском».

Такие мысли посещали меня все чаще и чаще, и я почти решился на столь страшный для меня шаг, как вдруг сестра предложила встретиться в ближайший выходной. Я не раздумывая согласился.

С этого мига я считал не дни, не часы, а минуты. Не желая давить на Аву, я ни о чем ее не расспрашивал. Главное, что она захотела вновь стать частью меня. Не зря все эти долгие четыре месяца с того момента, когда я чуть не поддался соблазну убить ее, я ждал и надеялся, что все станет как прежде. Я предоставил ей максимум свободы, и это дало свои плоды.

В день нашей встречи я не мог найти себе места: прокручивал в голове разные варианты диалога, представлял, как прощу сестре все слова и упреки в мой адрес и глупые надежды интегрироваться в общество людей и с радостью приму ее обратно.

Ава преобразилась и выглядела даже прекраснее, чем я помнил. Ее взгляд и контур губ стали тверже, чуть детская припухлость щек спала, явив красиво очерченные скулы, модная стрижка сделала сестру взрослее и привлекательнее.

Буквально на первой минуте общения, прервав мою приветственную тираду, Ава сухо сообщила:

— Я не планирую возвращаться домой на лето — уезжаю с подругами.

Если бы в этот момент мне кто-то вдруг стал делать лоботомию, я бы никак на это не отреагировал — слишком велико было мое разочарование… Нет, не так. Осознание смысла ее слов просто уничтожило, растоптало все мечты и планы. Я ощущал лишь пустоту внутри себя.

Увидев мое состояние, сестра немного смягчила тон и сказала:

— Прости меня, Адам, но так будет лучше для нас обоих. Не хотела писать — это так пошло и несправедливо по отношению к тебе, — поэтому пришла рассказать тебе новости лично. Поверь, мне очень жаль, но по-другому нельзя. — И она покинула меня.

Моя темная сторона снова призвала меня действовать. Ее голос вопил в моей голове:

— Неужели ты ничего не сделаешь? Сейчас, прямо сейчас уничтожь ее, пока она не стала такой же, как они!

Я сложился пополам, словно меня ударили под дых, схватился руками за голову и с силой сжал ладонями виски. Слова, как разрывы снарядов, бомбардировали пульсирующий мозг:

— Давай, слабак! Сделай это! Сделай! Сделай!!!

— Замолчи! — заорал я. — Немедленно замолчи!

— Иначе что? Что ты сделаешь, слабак? Снова простишь ее и будешь ждать подачек в виде сообщений раз в полгода? Или будешь держать свечку, пока она трахается с каким-нибудь уродом типа Питера или той гориллы? ЧТО! ТЫ! СДЕЛАЕШЬ?!

— Я уйду! — из последних сил прокричал я Тьме. — Я уйду, исчезну!

На горле сомкнулись чьи-то раскаленные когти. У меня не осталось сил. Я упал и заплакал.

— Я уйду, исчезну, — хрипел я чуть слышно, обхватив себя руками и раскачиваясь вперед-назад. — Я уйду, исчезну…

Ава

После знакомства с Дональдом дни полетели, словно пейзажи за окном гоночного автомобиля. Я растворилась в любви к нему без остатка и сожалений. В первые месяцы для меня все перестало иметь значение: разрыв отношений с братом, учеба, даже общение с подругами ушло на второй план. Каждое утро я просыпалась и жаждала увидеть его лицо или хотя бы услышать его голос. Теперь я не выпускала телефон из рук, опасаясь пропустить сообщение или звонок. Я жила буквально от встречи до встречи с любимым.

Но встречи эти, к моему величайшему сожалению, случались не так часто, как хотелось бы. Дон заканчивал обучение и не мог проводить со мной много времени. Иногда мерзкий тоненький голосок мне нашептывал: «Помнишь, такое уже было с тобой в прошлом, и чем все закончилось?» Но я отвергала домыслы подсознания. Как можно сравнивать детское увлечение громилой-квотербеком с любовью к такому умному, образованному и утонченному юноше, как Дональд Трикстер?

***

Мы познакомились случайно и при максимально глупых обстоятельствах. Хоть я и согласилась пойти на вечеринку в честь Дня святого Валентина, радости от пребывания в душном прокуренном помещении, где грохочет музыка, вызывающая боль в ушах, не ощущала.

После неудачи с Питером — да и, собственно, до нее — я не особо жаловала День влюбленных и считала его переоцененным праздником. Не отрицаю, что легенда о жертве простого полевого врача и по совместительству священника, который, презрев запрет императора на браки военных, тайно проводил обряды бракосочетания, прекрасна и вызывает умиление. Но, в отличие от большинства, я всегда помнила, чем дело закончилось для самого Валентина: его казнили. Он воспылал страстью к дочери тюремщика и в знак своих чувств перед смертью передал ей первую в истории валентинку — письмо с признанием в любви. Поэтому до этого дня я придерживалась мнения, что праздновать день смерти Валентина,