Два лица смерти - Эжен Марсэль

— Хорошо, — согласился я, несмотря на то что ничего, кроме бритвы, брать не собирался. — Давайте так. Я возьму эту крошку и… — я огляделся и вытащил из кучи рядом довольно красивый охотничий нож в индейском стиле, — …вот этот нож за двести баксов наличными. По рукам?

Хозяин магазина посмотрел на меня в упор, не мигая, выцветшими, почти белесыми глазами, и ничего не сказал. Я тоже хранил молчание, потому что каким-то животным чутьем понял, что индейца ни в коем случае нельзя уговаривать, иначе не продаст, как бы сильно ни нуждался в деньгах. Старик перестал играть в гляделки. Он бережно, как ребенка, взял в ладони бритву и нежно провел большим пальцем темной руки со вспученными венами по ее лезвию, отчего оно тут же окрасилось в кровавый цвет.

— Ее нужно кормить. Уяснил, гринго? — вдруг резко сказал он, не глядя на меня.

Я ничего, конечно, не понял, но поспешил согласиться:

— Как скажете, сэр. Я буду кормить ее ежедневно.

— Ежедневно не надо, но раз в год ты непременно обязан покормить ее, иначе сам станешь закуской. Знаешь, кому принадлежала эта красавица?

— Нет. Какой-то знаменитости?

— Можно сказать и так. Тебе что-нибудь известно о Чистильщике?

Сердце бешено заколотилось, и, могу поклясться, я услышал чьи-то приглушенные крики. Я помотал головой, чтобы избавиться от наваждения, и сказал:

— Нет. А кто это?

— Эх, молодежь, вы, кроме своих певцов-дегенератов, ничего ни о ком не знаете… Чистильщик — это величайший серийный убийца двадцатого века. Убил как минимум пять проституток на Восточном побережье и так и остался непойманным.

«Были и покруче серийники», — подумал я, но вслух озвучил, как мне показалось, резонный вопрос:

— С чего вы взяли, что это его вещь, если неизвестно, кто он?

— Говорю тебе, это его бритва! — рассердился индеец. — Давай триста баксов и убирайся из моего магазина!

Я молча вытащил из кармана все деньги, которые заработал за прошлую неделю, вкалывая по ночам, как раб на галерах, и отдал старику. Он демонстративно пересчитал купюры и мелочь, придвинул ко мне коробку с бритвой и нож и резко произнес:

— Проваливай! И чтобы я больше тебя здесь не видел! И помни, что я сказал тебе о бритве.

Я торопливо спрятал покупки во внутренний карман куртки и пошел к выходу. На пороге обернулся. Старик стоял не двигаясь, словно изваяние, однако, клянусь, мне почудилось, что он плачет. Я хотел поблагодарить бывшего владельца бритвы, но передумал и вышел на улицу.

После полумрака магазина солнце ослепило меня. Пройдя несколько кварталов, я уже не мог понять, почему приобрел эти два предмета за столь непомерную цену. Там, в магазине, мне казалось, что они мне жизненно необходимы, но сейчас при взгляде на переливающееся золотом зеркало поверхности озера Юнион чары старого индейца рассеялись и я не знал, куда деть свои нелепые покупки. «Надо хоть получше рассмотреть, за что я отвалил все наличные».

Нож не представлял собой ничего интересного. Обычная стилизация под оружие аборигенов, рассчитанная на туристов. Лезвие около восьми дюймов, деревянная ручка. Но ножны из толстой кожи, расшитые разноцветными бусинами, выглядели эффектно. А вот бритва оказалась настоящим произведением искусства — изящная конструкция с несъемным прямоугольным лезвием, которое при складывании прячется в роскошную ручку из рога какого-то животного. На широком, изготовленном явно из высококачественной стали полотне красовалась чуть стертая витиеватая гравировка «Soligen», а на ручке я обнаружил едва заметную выдавленную цифру «13». На крышке некогда черной глянцевой коробки дублировалась надпись «Soligen. Made in Germany». Я бережно взял в руку бритву, и мне послышался тихий шепот, от которого я покрылся гусиной кожей. Я поспешил вернуть орудие Чистильщика обратно в коробку.

— Надо спрятать их где-нибудь — нельзя же все время расхаживать по Сиэтлу с ножом и бритвой в кармане, а в общежитии хранить рискованно.

Всплеск воды мне напомнил о любимом дубе, и, отправляя сообщение «Привет, сестренка! Как насчет поездки к родителям на выходные после дня рождения?», я уже знал, где спрячу сегодняшние трофеи.

Лишь вернувшись в свою комнату вечером, я понял, что так и не купил Аве подарок на день рождения.

***

Сестра крайне удивилась моему желанию посетить родные пенаты, но, тем не менее, не стала расспрашивать о причинах.

В этом году Ава справляла день рождения с друзьями. Впервые без меня. Этот праздник перестал быть нашим, теперь у каждого он был свой. В ночь на четвертое ноября я лежал без сна, вспоминая счастливое лицо сестры, когда она веселилась со своей новой «семьей». Вчера я не удержался и решил пропустить занятия в колледже, чтобы поздравить Аву с нашим общим праздником, надеясь застать ее в одиночестве, но ошибся. Сестра, окруженная друзьями, больше не нуждалась во мне. Я смотрел, как Ава смеется над, несомненно, тупыми шутками соседки-феминистки, а глядя, как грубые ручищи одного из гориллоподобных дружков баскетболистки блуждают по телу моей прекрасной сестры — сначала на уровне талии, потом опускаясь все ниже, — я почувствовал, что меня сейчас стошнит. Вопреки моему ожиданию, сестра не отпрянула с отвращением, а лишь чуть покраснела. Алкоголь, вкус которого до переезда не привлекал моего ангела, сделал свое грязное дело — Ава ступила на путь разврата и похоти, она захотела стать частью мира Сиэтла. Я вернулся к себе, больной от обиды и разочарования. Больше никогда Ава не принесет мне втайне от родителей кусок праздничного пирога. Это был наш секретный ритуал. Начался он давно, с тех пор как родители перестали писать мое имя на торте рядом с именем сестры.

«Изгнание» из семьи случилось аккурат в канун нашего шестилетия. Родители загодя готовились к этому знаменательному событию — закупили десятки воздушных шаров, которые обожала Ава, пригласили соседских детей практически со всей округи, заказали шикарный торт с надписью «С днем рождения, Ава и Адам». Кулинарный шедевр доверили лучшему в городе кондитеру — матери одного из приглашенных детей. Увидев надпись на торте, он не поленился прийти к нашему дому и, обнаружив Аву, невинно качающуюся на качелях, начал обзывать ее сумасшедшей. Я тогда еще не мог контролировать приступы ярости и избил мальчишку до полусмерти. Возможно, убил бы, если бы маман, увидевшая драку из окна кухни, не прибежала и не спасла гаденыша. Вот тогда впервые она процедила с перекошенным от ненависти лицом: «Чудовище», — и вычеркнула меня из жизни семьи. Любые попытки сестры защитить меня пресекались. С тех пор после окончания вечеринки в наш день рождения Ава всегда приносила мне кусочек праздничного торта со свечкой, чтобы я тоже мог загадать желание. И вот спустя двенадцать лет я стал абсолютно одиноким.

Я не знал, что мне делать. Нечто темное во мне, обычно сдерживаемое любовью к сестре, нашептывало, что я должен наконец повести себя как альфа и показать Аве, где ее место. К моменту нашей поездки в Даун Крик я почти решился поддаться внутренней тьме и уничтожить сестру, покончить с ее существованием раз и навсегда. Меня пугала такая быстрая перемена чувств к Аве, ведь совсем недавно я боготворил ее и, не задумываясь, расстался бы с жизнью, защищая от любого, кто захочет причинить ей боль. А сейчас сам готовился совершить ужасный поступок.

Когда мы приехали к родителям, я позвал ее