Два лица смерти - Эжен Марсэль

высокую баскетболистку, зовут Эмма. Глядя на ее распутную вызывающую внешность, я сильно сомневался, что такой, как она, блуднице интересны полотна художников XVIII века или шедевры Ричарда Аведона. Думаю, она бы прекрасно вписалась в коллекцию Дианы Арбус, если бы та была еще жива. Вторая соседка — менее пугающая, но такая же неприятная особа. Крохотная латиноамериканка с дьявольским именем Аннабель — сумасшедшая феминистка. Даже мельком увидев ее и Эмму, я испытал такое отвращение, что не захотел знакомиться с ними лично.

К моему великому сожалению, Ава наотрез отказалась переселиться в другую комнату или поменяться с кем-нибудь местами. Когда я впервые навестил сестру в кампусе, мы сильно поссорились. Соседок, слава богу, не было. Я не столько помогал сестре с передвижением немногочисленной мебели, сколько пытался настоять на своем.

— Разве ты не видишь, кто они? — кричал я в отчаянии. — Тебе не место среди им подобных!

— Говори тише!.. А что с ними не так? Что у тебя вызывает столь сильный негатив: то, что Аннабель — феминистка, или что Эмма — красивая темнокожая девушка, которая нравится мужчинам?

Ава стояла напротив меня и казалась совершенно спокойной. Лишь румянец на щеках и комкающие футболку руки выдавали ее злость.

— И то и другое. Тебе нельзя не то что жить с ними, а даже находиться рядом. Я… я… — От возмущения я стал заикаться и, разозлившись уже на собственную беспомощность, выпалил коронную фразу: — Я тебе запрещаю дружить с ними!

Правая бровь сестры взлетела, глаза сузились, а губы превратились в тонкую бледную полоску. Румянец из нежно-розового стремительно стал багровым и уже начал покрывать не только ее алебастровые щеки, но и шею.

— Адам, ты не можешь указывать мне, с кем дружить, а с кем нет. Сколько можно? Ты мне не отец и не мать. Хотя даже им я бы не позволила диктовать мне что-либо подобное.

— Я твой брат! И ты должна слушаться меня!

Мне хотелось плакать от бессилия. Я понимал, что снова проигрываю битву, как в случае с Андерсоном, но не оставлял надежду победить в войне.

Ава, хмыкнув, отвернулась к шкафу, давая понять, что разговор окончен. Я судорожно пытался подобрать «правильные» слова. Мне казалось, если их найти, то сестра обязательно прислушается ко мне. Но, как назло, все, что мне приходило на ум, носило повелительный характер.

И я был обескуражен упорством Авы. Я знал, что она невероятно упряма, но обычно проявление твердолобости относилось к родителям, а не ко мне. Сестра неизменно соглашалась со мной и в мелочах, и в сложных патовых ситуациях. Мы всегда действовали как одно целое (кроме истории с Питером, конечно). А сейчас выяснилось, что моя лучшая половина решила жить своей жизнью. Это пугало и злило. Точнее, злило, потому что пугало. Я не знал, как помешать Аве и хватит ли мне сил вернуть наши отношения в прежнее русло. Язык чесался напомнить сестре, кто из нас оказался прав по поводу Андерсона.

К своему стыду, я был в полушаге от того, чтобы силой заставить Аву уступить моим доводам, но в голове непрошено всплыли те самые слова про любовь и жизненное пространство, и я отступил. В тот день я ушел молча, оставив изображающую страшную занятость Аву в одиночестве. Я тогда еще не знал, что эта ссора положит начало целой цепочке событий.

Так же незаметно, как и лето, прошли сентябрь и октябрь. Мы с сестрой потихоньку отдалялись друг от друга отчасти из-за несовпадения графиков жизни (Ава с головой погрузилась в учебу и общение с однокурсниками), отчасти из-за нашей ссоры. И, несмотря на последовавшее примирение, все изменилось. Я чувствовал ледяное дыхание одиночества, но все еще упорно сопротивлялся ему.

Иногда я вместе с сестрой ездил в Даун Крик на выходные, в основном по ее просьбе, а не по собственному желанию. Я не считал небольшой двухэтажный коттедж родителей домом. Это просто строение, где я вырос и где, в принципе, меня особо не ждали, а, скорее, терпели из-за Авы.

Единственным местом, где я по-прежнему чувствовал себя хорошо, оставался берег реки с возвышающимся над ним старым дубом. Только там я воспринимал себя целым, даже когда Авы со мной рядом не было.

***

Близился наш день рождения. Я не знал, что подарить сестре, и решил просто побродить по Сиэтлу — вдруг что-нибудь натолкнет меня на хорошую идею? Я медленно шел по Восьмой авеню, погруженный в раздумья. Легкий бриз дул со стороны озера Юнион и мягко ворошил слегка отросшие волосы.

— Надо подстричься, — пробормотал я, — иначе скоро нас с Авой будет не различить.

Громкий звук клаксона вывел меня из задумчивости. Оказалось, я не заметил, как очутился на Шестой авеню и чуть не угодил под колеса автобуса. Я отскочил с проезжей части под вопли разъяренного водителя, показал ему средний палец и огляделся. Мое внимание привлек небольшой грязный магазин под названием «Коммивояжер». Не знаю, по какой причине меня вдруг потянуло зайти в него.

Я толкнул засаленную дверь и попал в настолько тесное помещение, что испытал приступ клаустрофобии, которой никогда не страдал. Комната была сверху донизу забита разным товаром, по большей части хламом. Свет солнца почти не пробивался сквозь грязь крохотных окошек. В царящем полумраке я напрасно силился разглядеть хоть что-нибудь.

Я уже собирался покинуть эту обитель всевозможного старья, но тут одно из нагромождений рухляди зашевелилось. От неожиданности я подпрыгнул и чуть не заорал. Куча оказалась владельцем магазина — стариком индейского происхождения, чье лицо несло на себе печать хронического алкоголизма. Я почему-то сразу вспомнил одну статью из журнала, который как-то взял в нашей библиотеке. Забыл, чему конкретно она посвящена, но одна строка из нее крепко засела в моей памяти: «Коренному населению Соединенных Штатов Америки стоит воздержаться от систематического употребления крепкого алкоголя по причине быстро развивающихся психологической и физиологической зависимостей от приема напитков, содержащих этанол». Я еще тогда подумал, что «систематически употреблять» такие напитки не следует никому, но ученые, которым, видимо, больше нечем заняться, выяснили, что алкоголизм у индейцев развивается быстрее, чем у белых американцев.

С минуту старик пристально глядел на меня, словно удивляясь, что еще кто-то живой, помимо него, находится в лавке, щелкнул выключателем и грубым прокуренным голосом спросил:

— Чего надо?

Я опешил от такой любезности и вознамерился развернуться и уйти, тем более что воздух наполнился жуткой вонью — подозреваю, амбре появилось после того, как продавец пошевелился. Но тут взгляд упал на старую потертую коробку, в которой на выцветшей, похожей на атлас ткани лежала начищенная до блеска опасная бритва. При взгляде на нее мои руки мелко задрожали и в паху появилось привычное томление. Старик заметил, куда я смотрю, и спросил, усмехнувшись:

— Что, гринго, нравится тебе моя красавица?

Презрительное прозвище белых американцев из уст индейца прозвучало так чуднό, что я не удержался и прыснул со смеху, но быстро взял себя в руки, все-таки решив быть вежливым хотя бы из уважения к возрасту собеседника.

— Да, сэр. Сколько стоит эта бритва?

— Она не продается. У этой вещицы прелюбопытная история. Как, впрочем, у всех моих питомцев.

— Зачем тогда вы выставили ее на витрину?

— Проклятые деньги, все из-за них. Иначе бы в жисть не расстался со своими сокровищами.

— Значит, все же можно купить бритву?