Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

для себя такой же участи, которая постигла моих родителей; мне хватало простого осознания, что Крис всегда ко мне вернется и что меня он любит больше, чем жену. Хотя сейчас я понимаю, что это неправда. Поэтому я говорю ей то, что она хочет услышать:

— Конечно, тревожило.

— Что вы почувствовали, когда узнали? О беременности?

— Сначала потрясение, — отвечаю я. — Я не ожидала. Но постепенно я свыклась с этой мыслью. Хотя, возможно, это все из-за гормонов.

Шоу кивает и смотрит в блокнот. Уверена, она меня ненавидит. Я — «другая женщина», каких порядочные женщины, как она, видят в кошмарах. Но сейчас я бы все отдала, лишь бы оказаться на ее месте, вести спокойную, размеренную жизнь вместе с мужем и семьей. Сидя в ожидании следующего вопроса, я физически ощущаю собственное одиночество.

— Вы говорите, что запланировали ту встречу специально, чтобы сказать Крису о ребенке?

— Да.

Пока я жду продолжения разговора, воспоминание о его губах на моей коже, когда он встал из-за стола меня поприветствовать, прожигает насквозь.

— Но он решил закончить ваши отношения прежде, чем вы успели ему рассказать?

— Да.

— Он назвал причину?

— Его жена увидела сообщение, — говорю я. — Заставила все ей рассказать, что он и сделал.

Мой голос срывается на хрип. Все мои мысли только о Крисе. Я чувствую его древесный одеколон, вижу, как его глаза сужаются, после чего он наклоняется ко мне, берет меня за руку и говорит: Хелен. Она все знает.

Я сразу поняла, что это конец. Выбирая между верной женой и ветреной любовницей, он всегда бы выбрал жену; у меня просто не было шансов.

— Он решил со мной расстаться. Дать их браку второй шанс.

— Вы, наверное, были шокированы, — пристально глядя на меня, говорит Шоу.

— Если честно, я ничего не почувствовала, — возражаю я.

И это правда. Я словно оцепенела. Говорят, последствия эмоциональных потрясений дают о себе знать через долгое время после события, и, слушая его, я улыбалась. Господи, я даже с ним соглашалась. Не выбежала, хлопнув дверью, из ресторана, не плеснула ему в лицо бокал вина, не назвала его ублюдком — я просто сидела, ела ризотто и говорила ему, что да, все к лучшему.

— Почему вы не сказали ему о ребенке? — спрашивает Шоу.

— Не смогла.

Оглядываясь назад, я понимаю, что была убита горем. Да, я могла сказать ему о ребенке, но это было бы неправильно, нечестно. Я ему не нужна. И наш ребенок тоже.

— И что вы делали потом?

Что-то мне подсказывает, что она знает ответ.

— Пошла в мой любимый клуб на Грик-стрит.

— Это там вы напились?

— Да.

— Сколько вы выпили?

— Пару бокалов вина. Но до этого я не пила… довольно долго.

Мгновение мы смотрим друг на друга — доктор и пациент, — смотрим, осознавая всю серьезность моих слов, не говоря уже о таких важных вещах, как дети, врожденные пороки и пределы допустимого.

— И после этого вы вернулись в офис и сорвались на Рэйчел Хэдли?

— Да, — говорю я. — Теперь понимаете?

Шоу не отвечает.

— Сколько времени вы пролежали в больнице?

— Всего одну ночь, — говорю я. — К утру кровотечение остановилось, а к обеду выяснилось, что в отделении не хватает коек. Поэтому мне выписали сильное обезболивающее и отправили домой.

— А что было дальше?

— Я пошла домой. Хотела подумать.

— Но по пути зашли в кафе «Звезда»?

— Да, — отвечаю я. — Хотя я не вполне осознавала, куда иду. Мне просто хотелось подумать.

— Когда полицейские закончили вас допрашивать, вы пошли домой?

— Да.

Я вспоминаю тот вечер. Поднимаясь по лестнице, я чувствовала больничный запах, пропитавший мой холщовый рюкзак. В больнице и полицейской камере пахнет одинаково — смесью хлорки и отчаяния. Когда я открыла дверь в квартиру, зазвонил телефон. Грэм спрашивал, получила ли я план маршрута. Я сделала вид, что все в порядке, и виду не показала, что мой мир только что рухнул. Сказав, что встречусь с ним утром, я свернулась в клубок на кровати и плакала, пока не заснула.

— На следующий день я полетела в Сирию, — поднимаю я взгляд на Шоу. — С Грэмом, моим фотографом.

Она ошарашена.

— На следующий день? — восклицает она. — Когда у вас только что случился выкидыш?

— Женщины теряют детей каждый день, доктор Шоу, — говорю я ей. — Это моя работа. Мне нужно было ехать — люди на меня рассчитывали.

— Кто на вас рассчитывал?

— Утром того дня, когда произошел выкидыш, мне пришло сообщение от близкого друга, которого я знаю вот уже много лет, — говорю я. — Он переводчик, и он сказал мне, что в Алеппо творится нечто ужасное. Мне нужно было вернуться и выяснить, что происходит. Не вернись я туда, я бы себе этого не простила.

— Выходит, помимо переводчика сирийскую границу вы собирались пересекать вдвоем с фотографом?

— Да.

— Вас это не беспокоило?

— Нет. Мы уже делали так много-много раз. У Грэма за плечами был большой опыт, и до этого мы много лет работали вместе.

— А Крис? Вы сказали ему, что уезжаете?

— Нет, Крису я ничего не сказала. Зачем? Между нами все кончено.

— А как бы вы описали ваше психическое состояние на тот момент?

— Мое психическое состояние?

— Что вы чувствовали? — поясняет она. — Счастье, страх, волнение?

Я мотаю головой.

— Я не чувствовала ничего, доктор Шоу, — отвечаю я. — Ровным счетом ничего.

20

Пятница, 17 апреля 2015 года

Сидя за столом на маминой кухне, я наблюдаю, как Пол готовит обед. Я решила не говорить ему о том, что случилось прошлой ночью. Какая-то часть меня до сих пор не верит, что все произошло на самом деле. Однако земля, которую я обнаружила на кухонном полу сегодня утром, подсказывает, что это правда. Даже сейчас, сидя на кухне, я ощущаю запах кровавого сна: едва слышный шепот смерти.

— Я тут сохранил список наиболее удачных вариантов, чтобы ты взглянула, — говорит Пол; с покрывшимся испариной лицом он стоит над чаном кипящего супа и орудует сверкающим хромированным блендером. Судя по всему, он отпросился с работы на утро и решил провести его со мной, обсуждая мебель и сантехнику для ванной. Не самое веселое времяпрепровождение, как по мне, но он считает, что новая ванная придется очень кстати, когда мамин дом выставят на продажу.

Я смотрю на маленький черный ноутбук, стоящий передо мной на столе. Пол заботливо открыл сохраненные вкладки, и сейчас мне нужно выбрать между белоснежным «Щавелем», кремовой шестиугольной «Мириадой», серебристо-серым «Бартли» и странным образом затесавшейся желтовато-красной «Охрой». Стоят они все примерно одинаково и кажутся мне приемлемыми.