Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

— Пишу книгу.

— Звучит здорово. А как она называется?

— Она называется книга улыбок.

Я проваливаюсь в сон, и в голове проносятся тонкие бумажные вырезки: я вижу улыбающегося мальчика, стоящего на волшебном мосту, карамельно-розовые башни Диснейленда, сверкающие в разноцветных солнечных лучах, и Микки-Мауса, весело скачущего по сочной зеленой траве.

— Хочу так.

Я слышу голос Нидаля, но самого его не вижу. Вижу только картинки.

— Хочешь в Диснейленд?

— Нет. Хочу так. Как этот мальчик на мосту. Помоги мне.

— Я тебя не вижу, Нидаль.

— Помоги мне.

— Нидаль, где ты?

Его голос звучит ближе. Он совсем рядом. Если протяну руку, к нему прикоснусь.

— Помоги мне.

Я вытягиваю руки навстречу голосу и чувствую, что падаю. Я слышу громкий удар и, открыв глаза, понимаю, что лежу на полу в гостиной.

— Просто сон, — успокаиваю я себя, поднимаясь на ноги. — Очередной жуткий сон.

На лбу выступают капли пота, я вытираю их тыльной стороной ладони и иду в коридор. Вдыхая соленый воздух, я чувствую, как голые ноги щекочет легкий ветерок. Затем, полностью придя в сознание, я слышу: бух, бух.

— Кто здесь?

Слова вылетают непроизвольно. Человеческое тело всегда знает, когда оно в одиночестве, по-настоящему, и когда рядом появляется кто-то другой — каждый нерв, каждая мышца напрягается. Крадясь по коридору, я мельком оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, что можно использовать как оружие; в итоге хватаю с серванта мамины старинные деревянные часы. Первое, что попадется под руку.

Если в дом кто-то проник, одного хорошего удара по голове правильной стороной часов хватит, чтобы его вырубить. Крепко сжимая часы в руках, я медленно иду на кухню. По мере того, как я приближаюсь, звук становится громче. Бух, бух, бух. Он совпадает с биением моего сердца; я подхожу к двери на кухню и готовлюсь броситься на того, кто окажется за ней. Сделав глубокий вдох, я медленно считаю до трех. Раз, два, три.

Я врываюсь на кухню, готовая атаковать. С часами над головой я издаю крик страха и облегчения. На кухне пусто, и, как мне кажется, все на своих местах. Только дверь открыта нараспашку. И теперь прохладный вечерний ветер, который щекотал мои ноги в гостиной, мотает дверь туда-сюда. Бух, бух, бух.

Медленно подойдя к двери, я выхожу на порог и кричу в пустой сад:

— Кто здесь?

Ночь выдалась безлунная, и в темноте я чувствую себя уязвимой. Откинув голову назад, я смахиваю волосы с лица, чтобы они не мешали обзору. Надо было взять фонарик, думаю я и сквозь мрак слышу голос Гарри. «Если вам когда-нибудь понадобится запасной фонарик, — посмеивался он, — спросите Кейт. У нее их хватит на целую армию». И он был прав. В моей работе без фонарика не выжить. У меня их сотни. И вот я стою в темноте, освещая себе путь одними старыми часами.

Положив часы на землю, я крадусь к забору, с трясущимися руками залезаю на пластмассовый стул и заглядываю в соседний сад. Все тихо и спокойно. Свет в доме выключен, и сарай — всего лишь сарай. Никаких звуков, никаких движений, никаких лиц в окошке.

Что со мной творится?

Я стою так еще несколько мгновений, но ничего не происходит. Надо поспать. Наверное, это все из-за стресса.

Вернувшись в дом, я закрываю заднюю дверь на два замка.

Но, дойдя до лестницы, я ловлю свое отражение в зеркале в коридоре. У меня что-то на лице. Я подхожу ближе и присматриваюсь. На щеках у меня красные пятна. Что это? Собираясь их вытереть, я замечаю такие же пятна и на руках. Я принюхиваюсь. Это кровь. Засохшая кровь. Сердце начинает бешено колотиться. Я проверяю, нет ли порезов или ссадин, — возможно, я поранилась о забор. Но ничего нет.

Мозг отказывается это принимать. Как такое может быть? Я стою, вся перемазанная чьей-то кровью.

21

Полицейский участок Херн Бэй

35 часов под арестом

— Простите, Кейт, но я бы очень хотела поговорить о вашей последней поездке в Сирию, — мягко говорит Шоу. — Мне кажется, это важно.

Я моментально напрягаюсь. Эта женщина и не думает сдаваться. Я вдруг понимаю, что вся эта беседа — все тридцать с лишним часов — служила лишь прелюдией к этому вопросу. Шоу плевать на снотворное. Ей плевать на польских официанток. На самом деле она лишь хочет узнать, что произошло в Сирии. Именно Сирия свела меня с ума. Или, по крайней мере, она так думает.

— Я же вам сказала. Я не собираюсь обсуждать Сирию.

Подавшись вперед в кресле, Шоу смотрит на меня.

— Кейт, чтобы я могла вынести заключение, нам придется об этом поговорить. Понимаете?

Я смотрю ей в глаза. Она сидит с каменным лицом. Она даже не представляет, насколько для меня это тяжело.

— Кейт, если я не смогу вынести заключение, тогда…

— Тогда я застряну тут навсегда? — перебиваю я ее.

— Нет, — говорит она. — Но тогда нам придется отправить вас в больницу, где вас будут обследовать дальше. Послушайте, я знаю, как тяжело вам отвечать на эти вопросы, но мне необходимо их задать.

Она права. Я и сама это знаю. Однако она не облегчает мне задачу.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Я согласна. Но только давайте разберемся с этим по-быстрому.

— Мы в любой момент можем устроить перерыв, — открывая записную книжку, говорит Шоу. — Если станет слишком тяжело, просто скажите, и мы остановимся.

Я киваю.

— Хорошо. — Ее голос звучит гораздо мягче. — Я бы хотела начать с вопроса, почему вы решили вернуться в Сирию? Довольно странно, что вы надумали поехать, чувствуя настолько сильное психологическое и физическое недомогание.

— В смысле, почему? — Я пытаюсь мыслить ясно.

— Ну, — продолжает Шоу, — мы поговорили о произошедшем с Рэйчел Хэдли и Розой Дунайски, и я знаю, что вы принимаете довольно сильные антипсихотические препараты. Я бы никогда не посоветовала человеку в таком состоянии отправиться в настолько опасное место, как Сирия.

— Вы так говорите, словно я поехала в отпуск по путевке, доктор Шоу, — отвечаю я. — Мне никто ничего не советовал, потому что я старший корреспондент. Я знаю, что делаю: это моя работа, работа, с которой я успешно справляюсь вот уже двадцать лет.

Шоу что-то записывает в блокнот. Знаю, она считает меня неуравновешенной. Нужно оставаться сильной, доказать ей, что она ошибается.

— Можете рассказать, что произошло двадцать девятого марта? — не поднимая глаз, спрашивает она. — Насколько я понимаю, это был ваш последний день в Алеппо?

— Да, — говорю я. — Последний.

— И произошел несчастный случай?

— Вот