Ночь у вдовы-пересмешницы - Джон Диксон Карр

воцарилась такая тишина, что все расслышали слабый шелест бумаги, когда викарий расправил листок. Возможно, в тот момент пересеклась лишь пара вопросительных взглядов, но не более того.

– В первой строке аноним язвительно обращается ко мне: «Преподобный сэр». Далее…

С задней скамьи вскочил Гордон Уэст.

Проявив невероятное присутствие духа, худосочный сапожник Фред Корди вытянул обе руки и силком усадил его на место. Исключая тех, кто сидел в непосредственной близости, эпизод остался никем не замеченным.

– Да уж! По-видимому, Вы и Джоан Бэйли придерживаетесь мнения, что за вами никто не наблюдает, кроме, образно говоря, рассвета. Ну а до рассвета Вам нужно ретироваться, хотя ее спальня – как знает каждая собака в деревне – находится на первом этаже и окна в ней низкие, что облегчает Вам задачу. Однако простите! Не мне читать Вам проповеди. Раз уж Вы и мисс Бэйли – любители…

Письмо в руке преподобного Джеймса затрепетало: было выше его сил – и моральных, и физических – прочесть следующее слово. Поэтому он его опустил. Но умолчание оказалось в сто крат красноречивее. Хотя большинство присутствующих не смутились бы, услышь они это слово в приватной беседе, произнести его вслух в стенах церкви было бы сущим святотатством.

– …я пока не стану Вас выдавать. Есть в нашем безумном мире зрелища и более нелепые, чем священник, возомнивший себя Казановой. Хотя такая практика существовала и прежде, в Вашем случае, сэр, практика – это путь к совершенству. Ваш добрый друг, Вдова.

Закончив чтение, преподобный Джеймс поскорее отложил письмо, чтобы было не так заметно, как у него дрожат руки. Он лишь слегка откашлялся, а потом продолжил чеканным голосом:

– А теперь, после того что вы услышали, я попрошу вас поразмышлять над посланиями, которые получили вы сами. Были ли они еще гнуснее? Ужалили ли они вас больнее, чем эта клевета ужалила меня? Поверил бы в это хоть кто-нибудь в здравом уме? Даже если забыть обо мне, обвинения, выдвинутые против этой молодой леди, – полная чушь. И вам всем это известно…

Итак, я хочу повторить: я могу разоблачить автора анонимок, если вы окажете мне содействие, – сказал преподобный Джеймс, наклоняясь вперед и сплетая пальцы. – По окончании службы я пойду в ризницу и буду там ждать столько, сколько потребуется. Прошу тех из вас, кто получил анонимные письма, сходить домой, взять их и принести мне. Если вы уничтожили анонимки, придите и расскажите мне об их содержании. Только когда у нас будет достаточно материала, появится надежда прийти к определенным выводам. Вы полагаете, что эта задача неразрешима? Готов возразить! Я не стану докучать вам изложением тех средств, что намереваюсь использовать для ее решения. К счастью, джентльмен, о котором я упоминал, – сэр Генри Мерривейл – уверяет, что существуют методы, давно опробованные полицией, благодаря которым вина преступника может быть неопровержимо доказана. А когда вы принесете мне письма (если на это решитесь), умоляю вас: не приходите поодиночке или тайком, будто вам есть чего стыдиться. Разве я утаил от вас правду? Хотел ли ее утаить? Божий свет не причинит вам вреда. Войдите в него и ничего не бойтесь. – Разомкнув пальцы, он выпрямился и сделал глубокий вдох. – Я почти закончил. Должен признаться, что сегодня утром епископ Гластонторский запретил мне во всеуслышание зачитывать это письмо. Я не знаю, какие последствия это может иметь для меня. По правде говоря, меня это не волнует. – Голос преподобного Джеймса Кэдмена Хантера, в котором смешались кротость и мольба, в последний раз прокатился по церкви: – Если вы не желаете прислушиваться к духовным наставлениям, во имя Господа, прислушайтесь к здравому смыслу!

Пару мгновений он молча созерцал свою паству, а потом медленно спустился по ступенькам в алтарную часть.

Глава восьмая

Большие плоские часы на стене в ризнице медленно отсчитывали минуты. Маленькая стрелка приближалась к цифре один – минуло добрых три четверти часа с тех пор, как завершилась служба. Но пока никто так и не постучал в дверь, выходящую на церковный двор.

Преподобный Джеймс, убрав в шкаф облачение для службы, сел против двери на стул с прямой спинкой, слегка подался вперед и сцепил руки перед лицом. Окна в ризнице были маленькие, а их разноцветные стекла были так густо затянуты побегами плюща, что свет едва просачивался внутрь.

Г. М. в своем темном костюме расположился в дальнем углу, оставаясь почти невидимым. Красновато-желтое свечение касалось головы неподвижно сидевшего викария.

– Скажите-ка, сынок, – сонно протянул Г. М., – не произошло ли во время службы чего-то такого, что вам досадило бы?

– Не надо было мне с ходу обрушиваться на них. – Викарий говорил сдавленным голосом, не отводя рук от лица. – Ведь всего несколько дней назад я сам писал о милосердии. Мне казалось, что это мой долг. Но теперь я об этом сожалею.

– Ну-у, – задумчиво произнес Г. М., – ничего дурного в этом нет. Это их встряхнуло, как хорошая доза патоки и серы. Но одно обстоятельство меня все же смутило. Я думал, вы зачитаете письмо, опустив имя девушки.

– А какой бы в этом был прок? – спросил преподобный Джеймс, все еще прижимая пальцы к глазам. – Они бы заподозрили меня в лукавстве. Если уж я намереваюсь сделать хоть что-то полезное, мне необходимо быть с ними совершенно откровенным.

– Как бы то ни было, – сказал Г. М., – именно такой вариант я предложил полковнику: письмо вы зачитаете, но имени девушки упоминать не станете. Если оно всплывет позднее, то затеряется среди многих других имен и никому не будет дела до подробностей. Видит бог, вы зарделись как помидор и даже застопорились на таком простом слове, как…

– Сэр Генри!

– Хорошо, хорошо. Знаете, отговорить полковника мне не удалось – он все-таки позвонил епископу. – Г. М. вздохнул. – Будьте уверены, сынок, что скандал последует нешуточный.

Преподобный Джеймс выпрямил спину и хлопнул ладонями по коленям.

– Вы полагаете, – процедил он сквозь зубы, – это имело бы для меня хоть какое-то значение, будь мой призыв услышан? Он, однако, не возымел никакого действия. Моя попытка провалилась – сюда так никто и не пришел.

Не успел он произнести эти слова, как дверь открылась.

На пороге появились те, кого викарий, пожалуй, хотел бы увидеть меньше всего: Джоан Бэйли и ее дядя.

Джоан, в платье приглушенного зеленого оттенка, чулках телесного цвета и туфлях на низком каблуке, обеими руками сжимала зеленую сумочку. Позади нее стоял полковник в костюме, предназначенном для тропиков, и широкополой шляпе. Он был настолько взбешен, что не мог вымолвить ни слова.

Джоан же рассерженной не выглядела. Ее лицо было бесстрастным, если не считать холодной неприязни в глазах. Преподобный Джеймс довольно неуклюже вскочил со