Ночь у вдовы-пересмешницы - Джон Диксон Карр

голубого, желтого и фиолетового цвета. Касаясь кирпичного пола и серых каменных колонн, свидетельниц обрядов, что отправлялись здесь в течение пятисот лет, свет мерк и рассеивался. У западной стены и в алтаре, по обеим сторонам которого расположились певчие, чье присутствие выдавал лишь отблеск их белых одежд, свечи источали торжественное и сдержанное сияние, как и медные лампады, свисавшие на цепях с низких стропил.

– «…что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, внутри же полны костей мертвых и всякой нечистоты…»

В передней части церкви, на древней резной фамильной скамье, бок о бок со своей третьей женой и сыном, напряженно выпрямив спину, сидел сквайр Том Уайатт. Служба шла своим чередом, мерно и даже как-то вяло, подобно сонливому звучанию колокола церкви Святого Иуды. Но тут что-то изменилось, будто скромное убранство церкви сотряслось от удара невидимой плети. Это случилось в тот самый момент, когда викарий взошел на расположенную с левой стороны кафедру.

– «…так и вы… – зычный голос на секунд умолк, и преподобный Джеймс Кэдмен Хантер опустил взгляд на паству, – по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония».

Когда он резким движением закрыл Библию, раздался хлопок, отозвавшийся гулким эхом. Выпростав руки из рукавов белого стихаря, викарий оперся о кафедру и задумчиво оглядел прихожан.

На многих лицах, что были обращены к нему с церковных скамей, читалось любопытство. Марион Тайлер, раскрыв рот от удивления, глядела на викария с ужасом и недоверием. Она успела заметить, что Джоан Бэйли и полковника Бэйли в церкви не было. Мистер Тео Булл, мясник, смотрел исподлобья, теряясь в догадках по поводу происходящего. Преподобный Джеймс, от светлых волос которого исходило сияние, а обычно румяное лицо побледнело, заговорил в мертвой тишине:

– Сегодня я хотел бы обратиться к вам весьма неформально. Я хотел бы поговорить с вами так, будто между нами нет и никогда не было никаких преград.

Возможно, благодаря тому, что говорил он мягко, по рядам скамей пробежал едва уловимый вздох облегчения. Кто-то уронил молитвенник.

– Я нахожусь среди вас, – продолжал викарий, – с мая этого года. Я стремился быть другом каждому из вас и пытался (видит Бог!) исполнять свои обязанности добросовестно, насколько хватает моих скромных сил. Некоторые из вас, – взгляд его голубых глаз переходил с одного лица на другое, – видимо, не понимают, что я хочу этим сказать. Но другие понимают – и понимают прекрасно. И я обращаюсь к ним. – В его голосе неожиданно послышался гнев: – Вы лжецы и лицемеры, равно как и те, о которых говорится в Священном Писании. И я заявляю вам это в лицо!

При этих словах все прихожане как один встрепенулись, а потом снова повисла тишина.

На задней скамье, скрестив руки, сидел Гордон Уэст. Он единственный из всей паствы не шелохнулся и продолжал пристально смотреть на викария. Лицо мистера Тео Булла стало пунцовым, как свекла; с явным неодобрением глядели на преподобного Джеймса и некоторые другие члены прихода. Последний выдержал долгую паузу, прежде чем продолжить свой монолог:

– Повторюсь: вы лжецы и лицемеры, и вам это известно. Справедливости ради замечу, что вы наверняка не хотели ими быть и по природе своей таковыми не являетесь. Но вы смолчали, когда должны были высказаться. Вы опасались, что какая-нибудь ваша маленькая и, вероятно, незначительная тайна сделается достоянием гласности. Как мне стало известно лишь вчера, еще в июле на нашу деревню обрушился шквал анонимных писем. Я являюсь здесь вашим единственным духовным наставником. Почему же вы не обратились ко мне? Почему ни один из вас не заговорил? Даже если вы питаете ко мне неприязнь, а я боюсь, что это так… – Тут преподобный Джеймс впервые запнулся.

По лицу Марион Тайлер катились слезы. В тени колонны, в ореоле отблесков света вокруг головы в маленькой модной шляпке, Стелла Лэйси скривила губы в отрешенной блаженной улыбке. В тот момент она, должно быть, выглядела как ветхозаветная Лилит.

– Даже если это так, – решительно продолжил викарий, – никакого вреда вы от меня не видели. Вы могли бы довериться мне. Автора анонимок уже давно бы схватили, и ядовитый зуб более не вонзался бы в наши тела и души. Я не стану бередить раны тех, кто понес тяжелую утрату…

Тут его взгляд упал на белое, как бумага, лицо Энни Мартин, на котором застыло странное и такое напуганное выражение, что преподобному Джеймсу стоило бы уделить этому более пристальное внимание. Он этого не сделал.

– …И лишний раз напоминать, что смерть, какой бы ни была ее подоплека, коснулась нашей общины. Но автора анонимок дóлжно изобличить, и это будет сделано. Не сомневаюсь, что вы не испытываете желания, чтобы вас и впредь уничижали и дискредитировали. Уверяю вас, что я способен выяснить, кому принадлежит ядовитое перо, но при одном условии. Если не будет соблюдено это условие, то все пойдет прахом. Мне требуется помощь от вас – от каждого из вас.

На самой дальней скамье сидел еще один человек, которого до сего дня не видели в церкви ни разу. Смуглолицый, с волосами ежиком и ухмылкой на губах, сапожник-атеист Фред Корди ерзал в своем выходном костюме, втайне испытывая удовольствие от происходящего.

Фред Корди ненавидел всех, ну или почти всех. В Стоук-Друиде было всего три человека, к которым он питал симпатию: Гордон Уэст и полковник Бэйли, которые без лишних вопросов давали ему в долг, а также сквайр Уайатт, который, хоть и был мировым судьей, сквозь пальцы смотрел на браконьерство Корди.

Худосочный коротышка, из-за жестких черных волос похожий на гоблина, склонился к Уэсту и радостно прошептал:

– Во дает, а?

Но, видимо почувствовав на себе взгляд голубых глаз викария, Корди тут же замолк.

– Позвольте объясниться, – продолжал вещать с кафедры викарий. – Сегодня среди нас есть джентльмен, который не служит в полиции… Вижу, что слово «полиция» вас смущает, однако не тревожьтесь, поскольку его связи в полиции могут быть очень кстати для нас. Этот джентльмен…

Преподобный Джеймс бросил короткий взгляд на переднюю скамью, на которой должен был бы расположиться сэр Генри Мерривейл. Однако его там не было.

Это обстоятельство не поколебало решимости преподобного Джеймса, и проповедь не прервалась. Стóит отметить, что Г. М. отсутствовал не по своей вине.

В тот самый момент, когда началась служба, сэр Генри тяжелыми шагами мерил свой номер в «Лорде Родни», горя от нетерпения и то и дело поглядывая на свои огромные латунные часы. Со вчерашнего вечера он пытался дозвониться до достопочтенного Рональда Бевиса-Бинтертона, министра внутренних дел, который находился в своем загородном имении «Услада» в Суссексе.

– Да будет вам известно, – рычал Г. М. на хозяйку отеля накануне вечером, –