Ночь у вдовы-пересмешницы - Джон Диксон Карр

– Кроме того, – саркастически заметил викарий, – мистеру Уэсту, как я понял, приписывают связь с мисс Лэйси. Вот так! А в чем, по мнению нашего анонима, провинились вы, Марион?

– А вы не догадываетесь?

– Нет. Как я могу догадываться?

На руке Марион вместо дамской сумочки висела кожаная сумка для покупок. Тряхнув своими черными короткими волосами, Марион сунула руку в сумку и достала из нее толстую пачку все тех же сложенных вдвое листов, некоторые из которых были в конвертах.

– Простите, Джеймс, – проговорила она. – Мне следовало давно вам рассказать. Но я боялась поставить под угрозу нашу дружбу. – Она бросила письма в корзину. – Вот они. Целых пятнадцать штук. В них нас с вами обвиняют… Мне продолжать?

В наступившей тишине слышалось лишь неторопливое тиканье часов. Преподобный Джеймс резко опустился на стул, развернулся и обеими руками облокотился на столешницу.

Ну и дела! Он мог поклясться, что всегда воспринимал Марион Тайлер исключительно доброй приятельницей, помогавшей ему в работе, женщиной, чью заботу – пусть и чрезмерную – он ценил.

Под тиканье часов он вспомнил слова, обращенные к нему в годы учебы. Их произнес мудрый старик-каноник, сидя у увитой плющом стены с трубкой во рту: «Всегда найдутся недалекие женщины, которые ошибочно примут свой интерес к викарию за интерес к церкви. И вы можете этого даже не заметить. Но если заметите, вам придется быть более изобретательным дипломатом, чем Талейран».

Но ведь Марион была не такой. Марион была лишь помощницей, к которой он (по-дружески, конечно) испытывал все бóльшую симпатию. Все эти мысли пронеслись в голове викария за пару секунд под пристальным взглядом Марион.

– Пятнадцать писем, – повторил он. – И все обращены против вас.

– И против вас, – уточнила Марион, не отводя от него глаз. – Хотя я ничего не имею…

– Я будто в джунглях, из которых не в состоянии выбраться! – воскликнул викарий, вновь вскакивая со стула и пытаясь изобразить улыбку. – Но мы с этим справимся! Не беспокойтесь! – Тут он показал на часы. – Взгляните только!

– А вы… о чем, Джеймс?

– Совсем недавно я пребывал в унынии, поскольку на мой призыв, как я решил, никто не откликнулся. Каким же я был тупицей! Мне следовало понять, что людям нужно прежде зайти домой за письмами. Ну и конечно, они… испытывали определенные сомнения. Как и вы сами, Марион! Однако держу пари, что через несколько минут здесь соберется целая толпа! – Викарий хлопнул в ладоши. – Возьмите, к примеру, сквайра Уайатта. Мы сразу с ним подружились. Сквайр Уайатт явится сюда, и не только он…

– Джеймс, – взволнованно перебила его Марион.

– Да?

– Боюсь, что он не явится.

– Сквайр Уайатт?

– Да, Джеймс. Прежде чем уехать домой, он устроил протестный митинг на Хай-стрит.

– Какой еще митинг?

– О господи! – прогудел бас из темного угла, будто заговорило привидение.

Отпрянув, Марион разглядела нечеткие очертания лысой головы, а потом и злобное лицо сэра Генри Мерривейла. На лице самой Марион промелькнуло недвусмысленное выражение: «А не ляпнула ли я чего-то лишнего? Да вроде нет, слава богу!» Однако, когда обеспокоенный викарий представлял их друг другу, Марион не проявила достаточного дружелюбия.

– Сквайр Уайатт! – повторял викарий. – Но это невозможно! Что же он сказал?

– Ну, он… сел в свою машину вместе с женой, которая была вся в слезах, и тут его понесло.

– Продолжайте, прошу вас.

– Он раза четыре повторил, что он сквайр и церковный приход со всеми доходами – его собственность, он также может сам назначить викария, не считаясь с мнением епископа, – что он и сделал. И никому, мол, не позволено называть его лицемером. Еще он сказал, что похоронил двух жен и в свое время кое-кто утверждал, что он их отравил. А теперь, мол, в этих (прошу прощения, Джеймс) чертовых анонимках утверждается то же самое.

Марион была непревзойденной актрисой и бесподобно изображала Уайатта:

– «Самому-то мне плевать! Но черт побери, когда расстраивается Люси, – рука сквайра в исполнении Марион похлопала по плечу рыдающую жену, – это другое. И учтите: она единственная подарила мне сына!» – Тут Марион снова стала самой собой: – О Джеймс, не берите в голову! Он повел себя настолько… вульгарно, как сказала бы Стелла Лэйси. И это представитель старинного рода, джентльмен, а показал себя таким хамом!

Викарий выглядел озадаченным.

– Но он ведь не…

– И что же случилось потом, дорогуша? – густым басом перебил его Генри Мерривейл.

Марион смутилась, будто он, подобно сквайру Уайатту, похлопал ее по плечу.

– Да ничего. Он укатил прочь на всех парах. А митинг переместился к аптеке. Мистер Голдфиш, аптекарь… – Марион с беспокойством взглянула на викария. – Джеймс!

– А?

– Они устроили такой гвалт. Когда я шла сюда, слово как раз взял мистер Булл. А что, если они вздумают явиться в ризницу?

Возможно, викарий и был на пределе эмоциональных сил, однако впервые на его лице мелькнул проблеск надежды – пусть и не вполне христианской, но очень естественной, смешанной с радостью.

– Вы полагаете это вероятным? – спросил он.

– Ну конечно нет! Они не посмеют! Но если вдруг… боюсь, помощи вам будет не дождаться. Если только не…

В этот момент дверь внезапно распахнулась и так же резко захлопнулась – возможно, ради пущего драматического эффекта. Перед ними предстал коренастый коротышка-доктор Иоганн Шиллер Шмидт собственной персоной.

Его лицо почти всегда излучало удовольствие, и он постоянно издавал смешки, отчего на лбу у него выступали капельки пота. Лишь с пациентами он говорил таким торжественно-зловещим голосом, что у тех душа уходила в пятки. Доктор Шмидт глядел на мир сквозь огромные очки в массивной золотой оправе. В данный момент на нем были плохо скроенный сюртук и брюки в полоску, которые подчеркивали его кряжистость. Довершал образ цилиндр, который доктор держал в руке (к слову сказать, цилиндры никто, кроме него, в Стоук-Друиде не носил).

Его лицо излучало удовольствие, которое он, словно прожектор, обратил на викария.

– Полагаю, мне выпала честь видеть пастора Хантера? – глубоким баритоном спросил он и с улыбкой поклонился. – Простите! Я к вам по серьезному делу, хотя в некотором смысле не такое оно и серьезное.

– А… ну да! Приятно познакомиться, доктор.

Доктор Шмидт склонил голову набок. Было очевидно, что украшавший ее реденький пушок скоро совсем опадет.

– Пастор Хантер, – сказал он, – я давно хотел выразить вам свое почтение. Ваши проповеди восхитительны. Вам следовало бы стать актером.

– Откровенно говоря, в детстве я и хотел им стать.

– Ну вот! – просиял доктор Шмидт. – А знаете, как я догадался?

– Вообще-то, нет, я…

– Вы плохо приспособленный, – заявил доктор Шмидт.

– Что, простите?

– Эмоционально нестабильный, – пояснил доктор Шмидт, делая энергичный жест, будто нажимал на велосипедный звонок. Потом он опять заколыхался от смеха.