Алатырь Евы - Янина Олеговна Корбут

пример – бабушка и дедушка со стороны матери. Они даже если и ссорились, то делали это по-доброму. Я всегда хотел свою большую и дружную семью, чтобы ждать семейных праздников, чтобы собираться всем вместе за столом.

– Понимаю. У меня этого тоже не было, как ты знаешь…

– Мне было лет пятнадцать, когда я узнал, что отец изменяет маме. Выяснилось это во время очередного конфликта. На самом деле было очень много предпосылок, но я как-то не подозревал, что это вообще может случиться в нашей семье. И отец принялся талдычить, что мать все придумала, что у нее не все в порядке с головой. Знаешь, я ведь даже хотел ему верить! А потом выследил его, видел, как он подъехал к какому-то дому, из которого вышла молодая деваха. Она плюхнулась на мамино место в машине, и отец ее облапал, а потом куда-то повез. Я все рассказал матери, подтвердил, что она права. Тогда она устроила ему настоящую истерику. Его ледяной, равнодушный, лживый и растерянный от маминых истеричных криков взгляд убил во мне всякое уважение, этот человек умер для меня уже в тот день.

– Мне жаль…

– Да, тогда-то я и стал размышлять о своем будущем, мне было страшно когда-нибудь стать таким же, как он. Разве мимолетное увлечение и страсть могут быть важнее уважения и любви, которую ты строишь со своим партнером десятилетиями?

– Конечно нет. Так он заболел после этого?

– Не сразу. Отец тогда съехал от нас, мы какое-то время почти не общались, но его свободная жизнь длилась недолго. Видимо, высшие силы наказали инсультом, и тогда из больницы его снова привезли домой. Родители не успели развестись, и в глазах общества мать должна была ухаживать за разбитым болезнью мужем. Матери пришлось работать вдвое больше, чтобы покупать лекарства и кормить его с ложечки. Я ненавидел его, хоть он и был моим отцом.

– А что случилось потом?

– Потом? Думаю, такая жизнь, жизнь овоща, была не в его характере. Он плохо спал, и врач прописал ему препарат для сна. Как-то мать оставила его на тумбочке у кровати, а отец дотянулся и выпил всю упаковку. Когда я пришел в комнату, чтобы дать ему лекарства, он был уже мертв.

– Господи… Ужас какой… Представляю, как ты переживал.

– К тому же винил себя, что недоглядел за ним. Не догадался, что это и была его сущность – трусливо сбежать, оставив других расхлебывать. Это изменило меня. Тогда я, наверное, и решил стать врачом-психотерапевтом, чтобы копаться в чужих головушках. Мне хотелось дойти до сути вещей, понять, как каждый из нас сходит с ума по-своему.

* * *

Следующий приступ ревности случился уже на следующий день после того вполне спокойного разговора. Я расслабленно плавала в бассейне, когда ко мне подплыл какой-то подвыпивший моложавый мужчина, что-то увлеченно рассказывающий на немецком. Немецкого я не знала, потому попыталась на английском объяснить, что не особо понимаю суть вопроса. Тогда он перешел на понятный мне язык и спросил, не знаю ли я, где здесь поблизости есть банкомат. Я знала и объяснила, как пройти туда коротким путем, минуя базарчик. Наша беседа продлилась не больше пары минут, я инстинктивно косилась в сторону отдыхающего на шезлонге Виктора и пыталась как можно быстрее отцепиться от назойливого общения.

Как назло, немец еще что-то восклицал мне вслед, отпускал комплименты и благодарил за помощь. На шезлонг я уселась красная как рак от досады и смущения. Муж демонстративно отвернулся и не разговаривал со мной, пока мы не поднялись в номер. Я первой нарушила молчание:

– Ты что, снова злишься на меня? Из-за этого немца?

– Чего он от тебя хотел?

– Спрашивал про банкомат. Только и всего.

– Только и всего… – Виктор как-то нехорошо ухмыльнулся. – Ты же понимаешь, это только повод. На самом деле он хотел тебя трахнуть. Напоить и трахнуть у себя в номере.

– Послушай, даже если это и так – а это наверняка не так, – почему ты злишься на меня? Я не могу отвечать за каждого придурка, который решит спросить, как пройти в библиотеку.

Я попыталась погладить его по плечу, чтобы шуткой свести недовольство на нет. Виктор отстранился и продолжил:

– Почему я злюсь на тебя? Давай подумаем… Может, и тебе стоит задуматься: а почему все это происходит именно с тобой? Почему тебе свистят на улице байкеры, подмигивают бармены и подкатывают бухие иностранцы, у которых член выпрыгивает из трусов? Может, причина в тебе? Может, ты как-то особенно похотливо на них поглядываешь? Посылаешь сигналы?

– Ты снова начинаешь себя накручивать! Хватит меня оскорблять! Я не собиралась тебе изменять, и вообще…

– В моем мире каждый человек способен на измену. Вопрос только в том, смогу ли я распознать твой интерес к другому раньше, чем случится непоправимое.

– Это какой-то бред…

– Скажи, ты же уже представляла, каково было бы оказаться в постели с тем молодым барменом, да? А с этим красномордым немцем?

– Думай что хочешь, – обиженно бросила я и отвернулась.

– Глаза прячешь, похотливая дрянь, – рявкнул вдруг Виктор, дернул за руку и, притянув, хорошенько встряхнул.

Похотливая дрянь? Да, именно так он сказал, хотя это слово совершенно не вязалось с его обликом. Я уперлась кулаками ему в грудь и попыталась оттолкнуть. И он снова отвесил мне пощечину. Она эхом отозвалась в притихшем номере.

В тот момент я резко отвернулась, предчувствуя еще удар, но в спину мне прилетел толчок – и я повалилась на кровать. Виктор навалился сверху, мы принялись бороться, я отталкивала его, он давил. Потом, зажав мой рот рукой, стянул с меня майку, сбросил свою рубашку, и мы оба оказались прижаты друг к другу голыми телами. Я пыталась вырваться, но Виктор схватил меня рукой за горло, парализуя движения.

Целуя мою шею, он спустился до сосков, поводил языком вокруг них. Его прохладные, несмотря на жару, пальцы делали свое дело, и по коже побежали миллионы мурашек. Я выгибалась, а он зубами нежно прикусывал сосок, потом посасывал его теплыми губами. Через пару минут я уже не могла противиться этому напору. Он снова схватил меня за голову и стал неистово целовать, проникая языком так глубоко, что я почти задыхалась…

Когда все закончилось, я впервые ощутила не удовлетворение, а горечь. Уже тогда я стала понимать, что все происходящее ненормально.

– Давай поговорим, – тихо предложила я, когда мы лежали в полумраке комнаты, переплетя пальцы.

– Все же хорошо. Или ты снова хочешь поругаться? Зачем ты это делаешь?

– Я… знаешь, я просто хотела сказать,