Мертвое озеро. Возвращение - Керри Райан

и мне удается откопать несколько статеек, которые она написала на эту тему для университетской газеты. Ничего особенного – в основном просто пересказ фактов. Я также натыкаюсь на старый аккаунт в соцсетях, который она забросила после колледжа. Там самые обычные вещи: фото с друзьями, наряды, неловкие селфи в зеркале ванной…

Копнув поглубже, я узнаю, что ее родители погибли в автокатастрофе, когда ей было тринадцать. Похоже, после этого она долго кочевала: жила сначала у разных дальних родственников, а в конце концов попала в приемную семью. Памятуя об этом, возвращаюсь к ее брошенному аккаунту в соцсетях и присматриваюсь внимательней. Но не к ней, а к фону на фотографиях.

О человеке можно немало узнать, изучив фон на его снимках. Многие уделяют внимание тому, что находится непосредственно за ними, но забывают об отражающих поверхностях. Я навожу зум на зеркала и окна, прикидывая, что может находиться за пределами кадра. Мне удается неплохо представить себе планировку ее квартирки в колледже. Я отмечаю отсутствие семейных фото и обшарпанные стены. Мебель – причудливый микс из «ИКЕА» и секонд-хенда, кое-где разбавленный характерными приметами увлечения соцсетями: вот, к примеру, лохматый коврик из тех, что были популярны лет семь назад, на каминной полке – рядок ароматизированных свечей, а в углу – искусственный фикус. Какой контраст со снимками, сделанными в домах ее друзей: там полно книг, на столах компьютеры, а у дверей свалена кучами обувь… Квартиры знакомых выглядят обжитыми, а у Мэдисон нет. Кажется, ее жизнь пуста и одинока, лишена радости. Даже на фотографиях с друзьями она всегда стоит с краю или в конце ряда девочек. Опасно близко к тому, чтобы о ней вообще забыли.

Я расширяю поиск, чтобы выбрать в профилях других фотографии с Мэдисон. Натыкаюсь на нее, сидящую в кресле: ноги переброшены через один подлокотник, во второй она упирается спиной. В руках телефон, пальцы на экране. Что-то в этом фото делает его ужасно знакомым, и я силюсь понять, что именно. А потом меня настигает осознание: она напоминает Ланни. Сколько раз, входя в гостиную, я заставала дочь в точно такой же позе: поперек кресла, с телефоном в руках… До чего характерно для подростка – хоть смейся.

Я и смеюсь – пока не понимаю, что это может быть Ланни на следующий год. Проверяю дату на снимке Мэдисон. Его запостила приятельница по колледжу, когда они были на первом курсе. То есть Мэдисон на фото примерно столько, сколько моей дочери сейчас. Внезапно мне становится невыносимо представлять себе Ланни так: в этом бежевом кресле, в полупустой квартирке с белыми стенами. С самого краю группки подруг, которые в любой момент могут ее отвергнуть.

Мне попадается еще один снимок, который та же подруга запостила немного позднее. Мэдисон стоит, опираясь рукой на потрескавшиеся деревянные перила пирса. Смотрит в небо, омытое красками заката. И единственное слово, которым можно описать ее взгляд, – жадный.

То же самое я замечаю у Ланни. Как она глядит на горизонт: будто он притягивает ее. Этот взгляд – призывный, устремленный в будущее. Она готова покорить все препятствия на своем пути. В ее глазах, как и в глазах Мэдисон, сверкают решимость и целеустремленность.

У меня сдавливает грудь. Теперь, заметив сходство, я не могу его развидеть. Я представляю Мэдисон одну во всем мире, без матери, без отца, без братьев и сестер – без страховочной сетки на случай падения. Мое сердце болит за нее. И это меня сердит. Я не хочу ничего к ней чувствовать – уж точно не сострадание. К тому же она давно не та девочка, что на фото. С тех пор закончила колледж, получила диплом, меняла работу, переезжала и выпустила подкаст, который разрушил мою жизнь и жизнь моей семьи…

Но возможно, она говорит правду насчет Роуэн и ее редактирования. И это я собираюсь проверить.

Пока я в «Инстаграме» и думаю о Ланни, захожу в свой секретный аккаунт и просматриваю ее профиль. С моего последнего посещения она запостила кое-что новенькое. Это фото бланка, почти полностью прикрытого рукой. Рука ее – мне сразу становится ясно. Я вспоминаю, как три вечера назад Ланни сидела в гостиной и красила ногти именно в этот оттенок фиолетового. И помню, как сегодня утром заметила, что на указательном пальце лак наполовину облупился.

Бланк виден плохо, но заголовок можно прочесть: заявление на получение студенческого займа. Подпись под снимком гласит: «Маленькие шаги ведут к большим свершениям». Внизу один-единственный комментарий: «СолнечноеНастроение: На один шаг ближе!»

Кликаю на профиль, чтобы посмотреть, кто стоит за ником, но аккаунт закрытый. На фотографии – апельсин. Абсолютно ничего указывающего на владельца.

Я возвращаюсь к последнему посту Ланни и гляжу на снимок, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Часть меня тревожится, что пост сообщает слишком много информации. Каждый, кто увидит фото, поймет, что она выпускница и собирается в колледж. Ее аккаунт словно пазл, подсказывающий, кто она такая и где находится, и передо мной очередной фрагмент этого пазла.

Я понимаю, что застопорилась на этом, потому что не хочу задумываться о более широком смысле поста. Она подает заявление на студенческий заем. Ее кандидатуру уже одобрили в местном колледже – для учебы там достаточно стипендии, которая за ней закреплена. Значит, раз она подает на заем, то собирается ехать куда-то еще. Что подтверждают и письма о приеме, спрятанные в ее комнате.

Другая часть меня надеялась, что все это лишь пробы пера: что она рассылала документы, чтобы посмотреть, куда ее примут. Оказывается, все куда серьезнее…

Я до сих пор не понимаю, почему Ланни молчит.

В дверь негромко стучат, и, подняв глаза, я вижу Сэма, замершего на пороге. Чувствую себя виноватой, потому что так и не рассказала ему о своей находке. Отчасти дело в том, что мне не хочется признаваться, что я рылась в вещах дочери, отчасти в том, что не хочется делиться этой информацией, пока я не разберусь в своих чувствах. Поэтому на данный момент Ланни хранит секрет от меня, а я – от Сэма. Многовато секретов для одной семьи.

Я закрываю браузер и разворачиваюсь к Сэму на кресле:

– Пора выезжать?

– Да, насчет этого…

Я задираю одну бровь:

– Ты уже передумал?

Сэм качает головой – но без намека на улыбку. Я замечаю, что вид у него встревоженный, а плечи напряжены. Он барабанит пальцами по бедру – как делает всегда, когда волнуется или чем-то озабочен. Прищуриваюсь, пристально глядя на него:

– В чем дело?

– Слушай,