Дневник с признанием в убийстве - Людмила Мартова

— Да то и значит. — Стрельникова вздохнула. — Что я с самого начала неправильно оценивала ситуацию. Когда Антон появился в театре, приехал из своей забытой богом провинции, я сразу поняла, насколько он фантастически талантлив. Он мог стать актером с мировым именем. По крайней мере, таланта для этого ему боженька отсыпал с лихвой. Но этому таланту требовалась огранка. Новицкий бы вполне справился, но Саша всегда был фантастически ленив во всем, что требовало каких-то действий помимо работы. Именно поэтому я и пустила Антона жить в эту квартиру. Я хотела дать ему шанс, понимаешь? Да, по театру, разумеется, сразу поползли слухи о нашем романе. А как иначе? Я — прима театра, пятидесятилетняя вдова с незапятнанной репутацией. И он, молодой красавец двадцати восьми лет, взятый под покровительство.

— Но ты говорила, что он не был твоим любовником.

— Разумеется, нет. Я видела в Антоне сына, и в этом как раз и крылась моя главная ошибка. Я заметила, что мальчик влюбляется в меня, но считала, что это поклонение моему таланту, некоему сложившемуся образу, а не мне лично. Он поклонялся мне, как божеству, только что не целовал следы моих ног на земле. Но я не считала, что это действительно серьезно.

— А как же роман с Кларой…

— Да, молодому мужчине иногда нужно сбрасывать сексуальное напряжение. И Клара для этого подходила как нельзя лучше, потому что была моей дублершей, фактически более молодой тенью. В тот день, тринадцатого января, Антон признался мне в своих чувствах. Сказал, что спит с ней, а видит меня. Закрывает глаза и представляет, что это я лежу на ее месте, потому что иначе он даже не может возбудиться по-настоящему. Я понятия не имела, что для него это все так серьезно. Это странно, потому что я всегда гордилась своей интуицией. Павел, твой дед, говорил, что у меня интуиция, как у кошки.

Да, в дневнике что-то говорилось про кошку, Маша это помнила.

— Мне было так одиноко после смерти Павла; разумеется, Викеша не мог мне его заменить. Слишком слаб. Не в постели, упаси бог, хотя и это тоже, а духом. А потом я поссорилась с твоим папой из-за его глупого желания жениться на твоей матери. Они расписались тайком, фактически обманом, и я не смогла простить, а он обиделся и уехал в этот ваш Новосибирск. И если бы не Антон, то я бы даже тебя не увидела.

— Что случилось в тот день? — Маша практически не чувствовала жалости, которую положено испытывать по отношению к восьмидесятилетней старухе.

— Накануне приехал Володя. В другой ситуации я бы ни за что не поступила с Антоном так.

— Не убила бы его?

— Мария, перестань, я же уже сказала, что никого не убивала. Я написала в дневнике, что нанесла непоправимый удар, но это в фигуральном смысле. Володе не понравилось, что в моем доме живет молодой мужчина. Он счел это неприличным и вызвал Антона на разговор, фактически обвинил его в том, что он жиголо, альфонс, живущий на деньги пожилой женщины. Антон тогда признался в том, что любит меня, больше жизни любит, но поклялся, что между нами ничего нет, хотя он мечтал бы меня защитить.

— От чего? — не поняла Маша.

— Я не знаю, он так сказал. Я плохо слышала их диалог. Они беседовали на кухне, а я была в кабинете. Но еще до этого у нас с Антоном состоялся тяжелый разговор. Мы поссорились. Из-за ерунды, по большому счету. Я вернулась домой, а Антон провожал какого-то своего приятеля. Мне это не понравилось, потому что я всегда крайне избирательно относилась к тому, кого впускать в свой дом. Я в резкой форме попросила этого не делать. Антон в ответ сказал, что просто обязан открыть мне глаза, но я не стала его слушать. Он так путано говорил. Что бросит Клару, потому что чувствует себя подлецом. Что настоящий подлец — другой. Что я достойна лучшего. Я попыталась объяснить, что у нас никогда не будет других отношений, кроме существующих. Что он мне как сын. Что я не люблю его. Я не знала, что этот мальчик способен так остро чувствовать. От моих слов он зашатался, словно я воткнула ему нож в сердце. Ему стало плохо, мне пришлось вызвать скорую помощь. У него случился реальный сердечный приступ. Его даже хотели увезти в больницу, но он отказался. Ах, если бы я тогда настояла на госпитализации, то он остался бы жив.

— И что было дальше?

— Врачи сделали укол, Антон уснул, а Володя ушел из дома, чтобы побродить по улицам и освежить голову. Он сам мне так сказал. Когда он ушел, я и сделала эту запись в дневнике. Я понимала, что мне предстоит разобраться с серьезными последствиями как Антоновой влюбленности, так и своих жестоких слов. Я не знала, что делать. Спустить все на тормозах и сделать вид, что никакого разговора не было? Попросить Антона найти себе другое жилье? Вынудить его уехать из Питера? Все варианты были плохими, но мне предстояло между ними выбрать. Вот и все. Когда Антон проснулся, то чувствовал себя уже значительно лучше. Вскоре пришли гости, и я на время заставила себя не думать обо всей этой истории. А потом его убили.

Маша молчала, каким-то внутренним чутьем понимая, что ее бабушка говорит правду. Так что же, получается, что это действительно папа убил Антона Бакалова? Нет, она не успокоится, пока не узнает, за что. А это означает, что билеты куплены не зря и в Вологодскую область она все-таки поедет. До поезда оставалось еще двенадцать часов, и Маша чувствовала, что просто физически не может провести это время со Стрельниковой.

— Я сегодня уезжаю к отцу, — сказала она. — Сейчас соберусь и уйду.

— Ты вернешься? — Ей показалось, или в голосе Алины прозвучали слезы?

— Да, вернусь, — кивнула Маша, — но только после того, как узнаю правду. Извини, мне пора идти.

За то время, которое потребовалось Маше, чтобы принять душ, умыться, одеться, сделать себе бутерброд и выпить чашку кофе, они со Стрельниковой больше не сказали друг другу ни слова. В пятнадцать минут девятого Маша, прихватив свой рюкзачок, вышла из бабушкиной квартиры, захлопнув за собой дверь.

Последнее, что она слышала, был приглушенный и взволнованный голос Алины, видимо, разговаривающий с кем-то по телефону.

— Мне надо с тобой поговорить, — услышала она. — Я давно хотела, но девочка теперь все знает. Так что откладывать больше некуда.