Под знаком совы - Марина Серова

руковожу монтажным отделом. Систему в «Вертикали» мы ставили, и я лично подписывал акты приемки, – в его голосе появились нотки деловой заинтересованности. Слово «расследование», видимо, задело профессиональное самолюбие. Ни один нормальный инженер не хочет, чтобы его систему подозревали в халтуре. – Консультацию я могу дать. Но по телефону такие вещи объяснять долго и не очень наглядно. У вас есть на руках конкретные вопросы? Или, может, нам проще встретиться? Если вы в Тарасове, конечно.

Вот он – нужный мне зеленый свет. Я чуть расслабила напряженные плечи.

– Я в Тарасове, да. Встреча – это идеальный вариант. Я как раз хотела предложить. Мне бы хотелось понять принципы работы системы, возможные уязвимости, сценарии ложного срабатывания. Все то, что не прописано в инструкции.

– Хорошо, – сказал Иван уже решительнее. – У меня сегодня плотно, но завтра после трех – окно. Можем встретиться у нас в офисе на Индустриальной, 15. Или, если хотите, в нейтральном месте. В кафе каком-нибудь.

Мысли о «Робусте» мелькнули, но я их отбросила. Это было мое убежище, операционная база. Тащить сюда технические подробности и чертежи казалось кощунством.

– Офис на Индустриальной прекрасно подходит, – ответила я. – Завтра в три. Я вас найду.

– Спросите на ресепшене. До завтра, Татьяна.

– До завтра, Иван. Спасибо.

Я положила телефон на стол. За окном серый свет стал чуть плотнее, но внутри меня что-то щелкнуло, сдвинулось с мертвой точки. Завтра я услышу мнение инженера и пойму, мог ли финансовый директор, каким бы умным он ни был, разобраться в сложной системе настолько, чтобы устроить локальный потоп. Или для этого требовались не просто знания, а именно экспертный, инженерный взгляд.

Мысли кружились вихрем, и им нужна была новая порция кофеина. Заказав у стойки большой крепкий американо, я машинально направилась в уборную – привести в порядок не столько себя, сколько мысли.

Дверь в заветную комнату была слева, за стойкой бариста. Я толкнула ее, заперлась и взглянула в зеркало. Зрелище было на редкость невдохновляющим. Отражение смотрело на меня уставшими недовольными глазами цвета декабрьской Волги – серо-мутными и холодными. Волосы, примятые шапкой и сегодняшним сырым ветром, торчали живописными прядями, как у героини дешевого артхаусного кино про экзистенциальный кризис. «Прелесть», – подумала я с горьковатой самоиронией. Зима, особенно такая, бесснежная и тоскливая, как неудачная шутка, всегда выжимала из меня последние соки, превращая в этакую философски настроенную овощную культуру.

Я включила кран, и шум холодной воды, бегущей в белую раковину, подействовал на меня гипнотически, успокаивая нервный пульс мыслей. И вдруг сквозь этот равномерный гул пробился серебристый, почти музыкальный звук дверного колокольчика. А следом – смех. Легкий, женский. И мужской голос в ответ, приглушенный стеной, но явно знакомый. И снова смех.

Любопытство, этот профессиональный дефект, сработало быстрее сознания. Я приоткрыла дверь на сантиметр, уже собираясь выйти, и замерла как вкопанная.

К стойке бариста подошли Элла и Антон.

Мой мозг, только что мирно медитировавший над проблемами гидравлики, издал звук, похожий на скрежет шестеренок в старом механизме, и переключился в режим абсурдного шпионажа. Отлично. Татьяна Иванова, частный детектив, 27 лет от роду, стоит в туалете кофейни «Робуста» и подглядывает в щель как второклассница, за которой недоглядели родители. Карьера, надо сказать, идет в гору.

Они не видели меня. Антон только что помог Элле снять элегантное серое пальто, аккуратно повесив его на спинку стула. Теперь он, слегка наклонившись, убирал выбившуюся прядь ее волос, почти такого же теперь оттенка, как у Ани, за ухо. Движение было интимным, неспешным. Элла ловила его прикосновения и улыбалась – не дежурной улыбкой ассистентки, а той, что бывает только наедине с кем-то особенным.

Их лица были слегка раскрасневшимися от холода, смеха и, похоже, легкого возбуждения. Щеки Эллы горели нежным румянцем, а в глазах Антона, обычно таких холодных и расчетливых, прыгал какой-то озорной мальчишеский огонек. Я почувствовала, как в желудке похолодело. Полуоткрытая дверь не предоставляла мне достаточно широкого обзора, но в целом видно было хорошо. Элла задрала вверх голову и внимательно изучала меню на меловой доске, подставив свету длинную линию шеи. Антон не сводил с нее взгляда, и на его губах играла улыбка.

– Ты так и не сказала, что будешь, – его голос прозвучал тихо, но я уловила нотку игривого вызова.

– Выбираю. Ты слишком торопишь события, – парировала Элла, но уголки ее губ подрагивали.

Я затаила дыхание, чувствуя, как ладони стали влажными. Все во мне кричало, что нужно немедленно захлопнуть дверь, отвернуться, выйти, сделать вид, что я здесь случайно. В голове пронеслась карусель идиотских вариантов.

Можно было, например, ретироваться обратно в туалет, дождаться, пока они уйдут, и выйти с видом невинной овечки, которая только что боролась с совестью, выбрасывая бумажное полотенце не в тот бак. Рискованный план, конечно: можно просидеть тут до вечера, если они решат заказать весь ассортимент выпечки.

Или выпрямить спину, широко распахнуть дверь и пройти к своему столику с каменным лицом и походкой полководца, водружающего знамя на завоеванной высоте. Не заметить их так принципиально, чтобы это само по себе стало обвинительным актом. Выглядело бы эпично в моем воображении, но в реальности я, скорее всего, споткнусь о собственные ноги или начну пристально изучать потолок, наткнувшись на них взглядом.

Был и третий путь – светски-гибкий. Выйти, сделать слегка удивленное лицо «ой, какие люди!», кинуть небрежное «привет!» и, не останавливаясь, проследовать к своему кофе, давая понять, что я – случайный прохожий в их личной мелодраме. Сложность лишь в том, что для этого нужна актерская игра уровня хотя бы школьной самодеятельности, а мое лицо в моменты стресса имеет свойство застывать в выражении «олень перед фарами».

А еще в глубине души теплился четвертый, морально-прямолинейный вариант, который я отбросила сразу, но который отчаянно грел душу. Выйти, подойти к столику, улыбнуться Антону самой сладкой улыбкой и спросить: «Как там Аня? Не теряет ниточки мыслей? А то она жаловалась, что путается». Потом отвесить ему суровый родительский подзатыльник и насладиться мгновенным побледнением обоих. Фантазия, конечно, прекрасная, но она гарантированно похоронила бы расследование и дружбу в один момент.

Но ноги будто вросли в кафельную плитку, а мозг, отбросив все варианты, требовал просто наблюдать. Карьера детектива, как выяснилось, включает в себя и такие сомнительные навыки, как стояние в туалете и созерцание чужого счастья, от которого мутит.

Я видела не просто флирт. Я видела, как на моих глазах переписывается история, в которой моя подруга, беременная и теряющая почву под ногами, внезапно становилась не главной героиней, а лишь фоновым персонажем