Под знаком совы - Марина Серова

– … Я уже говорил, что ты сегодня особенно хороша, – донеслось до меня обрывком, голос Антона был необычайно мягким, без привычной ледяной струнки. – Усталости совсем не видно.

– От тебя я не устаю, – сказала Элла. – И спасибо за цветы. Они невероятные. Хотя ты совсем не должен был.

– Долг – это к Ветрову, – усмехнулся Антон. – А это… это просто потому, что захотелось.

Мой мозг судорожно перемалывал факты, параллельно пытаясь вычислить, сколько минут я уже торчу в этом святилище. Пять? Десять? Выйти сейчас – значит нарваться на неловкий зрительный контакт, когда они в самом разгаре этого милого флирта. Оставаться дольше – рисковать, что меня хватятся или что я сама сойду с ума от запаха освежителя и созерцания плитки.

Когда я, уже набрав в грудь побольше воздуха и натянув на лицо самое нейтральное выражение, на которое была способна, решила выйти, услышала телефонный звонок. К счастью, звонил не мой телефон. Звук доносился из кармана Антона.

– Алло, – его голос был еще теплым от смеха, но моментально выровнялся. – Привет… Нет, все в порядке. Просто заехал перекусить. Да, я в курсе… Сегодня же дедлайн. Обязательно. Хорошо. До вечера.

Он говорил ровно, с той привычной, чуть отстраненной вежливостью, которая обычно звучит в его голосе, когда он обсуждает с Аней рабочие планы или бытовые мелочи. Но теперь, зная контекст, я слышала в этой ровности не просто деловитость, а скорее… сдержанность. Границу. Антон оставался вежлив, но каждый его ответ был точным и коротким, как будто он старался не выдать ни единой лишней детали о том, где находится и с кем. Это был голос человека, говорящего с женой, когда за его спиной – другая женщина.

Я взглянула на лицо Эллы и удивилась. Ни одна неприятная эмоция на ее лице не отразилась. Не было ни раздражения, ни досады, ни вины, ни какой-либо мимолетной гримасы. Напротив, ее лицо стало каменным, пустым. Оно обрело то самое отсутствующее выражение, которое я уже видела, – тогда в больнице, когда навещала Аню, и потом, когда подруга попросила принести чаю в кабинет. Элла смотрела в пространство поверх плеча Антона, будто слушала какую-то далекую, только ей понятную музыку.

Он положил трубку и повернулся к ней.

– Блин, извини, нам пора возвращаться. Хочешь, я тебя подброшу? – Его голос снова стал нежным и чуть-чуть извиняющимся.

– Сейчас решим, – бросила Элла нараспев. Она повернулась спиной к Антону, который уже снял со стула ее серое пальто, изящно просунула руки в рукава, поправила воротник одним плавным движением, и они вместе покинули кафе. Колокольчик звякнул еще раз, уже прощально.

Я медленно выпустила из легких воздух, только сейчас заметив, что я его задерживаю. В уборной снова стало тихо, если не считать навязчивого шипения спирали в сушилке для рук. Я подошла к раковине, снова включила воду и просто подставила под струю ладони, давая холодной реальности смыть ощущение абсурдного подглядывания.

Отражение в зеркале теперь казалось не просто уставшим, а откровенно озадаченным. Пустота на лице Эллы в тот момент… это было страшнее любой ревности или злорадства. Это было полное, абсолютное отключение. Как будто в этот момент с Антоном говорила не женщина, а программа, перешедшая в спящий режим, пока занят основной процессор. И этот режим я видела уже не раз рядом с Аней.

Я вытерла руки, потянулась к двери и наконец вышла в зал. Он был пуст, пахло кофе и слабым шлейфом дешевого парфюма Эллы. Мой американо ждал на столе. Я села и обхватила чашку ладонями, пытаясь вернуть ощущение тепла и контроля. Но в голове, поверх планов на завтрашнюю встречу с Иваном и разбор хищений Ветрова, теперь четко и ясно вырисовывалась новая, простая и неприятная, картина.

* * *

Я просидела в «Робусте» еще по меньшей мере два часа. Ноутбук я больше не открывала. Вместо этого методично, как автомат, продолжала набивать кассу хозяина кофейни, заказывая череду чая, кофе и газированной воды. Каждая новая чашка была не столько жаждой, сколько оправданием, чтобы не двигаться с места, чтобы отложить неизбежное решение. Сахар и кофеин гудели в крови тревожным роем, а мысли кружились по одному и тому же замкнутому кругу.

Говорить все Ане я не решалась. Особенно после того как вчера Элла и Антон почти хором твердили мне о том, что ей нужен полный покой. Хотя в этих обстоятельствах их забота пахла откровенной ложью. Удобной для них ложью, которая изолировала Аню от мира, а меня – от Ани.

Но даже если отбросить их слова, передо мной стояла мерзкая, колючая дилемма. Говорить ли подруге, что ее муж ей изменяет? И не с кем-то, а с женщиной, которая каждый день втирается в их жизнь все глубже. Я представляла лицо Ани – и без того бледное, растерянное – и как на него лягут эти слова. Это могло добить ее. Или, наоборот, встряхнуть. Я не знала. Я не была уверена ни в чем, кроме того, что сейчас она беззащитна как никогда. И знание это не сделает ее сильнее, а лишь добавит боли. Моральный компас бешено вращался, не находя севера.

Параллельно висела и детективная дилемма. В моей голове факты и подозрения пока раскладывались по разным полкам. Ветров – хищения. Антон и Элла – роман. Но эти полки внезапно оказались в одной комнате, и между ними тянулись невидимые нити, которые я ощущала, предполагала, но увидеть не могла.

Я думала о том, что беременность жены, увы, отвратительно часто становится причиной или просто удобным оправданием для измены мужа. Контраст был слишком ярок, чтобы его игнорировать. Элла хорошела и сияла, ее движения были полны энергии, она буквально впитывала жизнь, которая утекала из Ани. Аня же, моя когда-то такая живая и острая на язык подруга, буквально угасала – путалась в мыслях, бледнела, сжималась. Рядом с ней Антон казался не заботливым мужем, а скорее усталым смотрителем. А рядом с Эллой – ожившим, увлеченным мужчиной. Эта картинка складывалась в слишком понятную, слишком банальную и оттого еще более тошнотворную историю.

Мне отчаянно нужен был хоть какой-то нейтральный повод поговорить с Аней. Не как подруге, сжимающей в руке тяжелый камень правды, а как детективу, который пришел уточнить детали по делу. Формальный предлог, который позволил бы мне увидеть ее, оценить обстановку, задать осторожные вопросы. Может, насчет бумаг, пострадавших при потопе? Или якобы уточнить ее версию событий в свете новых данных? Но каждый раз я наталкивалась на стену собственных чувств. Мое личное к ней отношение – эта смесь