Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

Зоя, естественно, расстроилась, что ей не разрешают выйти за любимого человека, но по-настоящему тяжело было понимать, что ее родители, люди, которых она не только любила, но и по-настоящему уважала, которым привыкла доверять, вдруг оказались способны на такую лютую дичь, как антисемитизм и сословные предрассудки. И дай бог они бы искренне в это верили, но, наверное, все-таки нет. Все-таки они нормальные же люди! Просто боятся за папину карьеру, и от этого еще противнее.

Тоска придавила ее к кровати.

Лежать днем так Зое было несвойственно, что мама забеспокоилась и, хоть явно была очень зла на упрямую дочь, заглянула к ней в комнату, осторожно присела на краешек постели, как будто к больной, мягко взяла за руку и заговорила точно таким ласковым тоном, каким безнадежным пациентам расписывают их радужное будущее. Когда Зоя встретит подходящего человека, для ее счастья будет сделано все. Полгодика поживут здесь, в этой самой комнате, а тем временем папа устроит молодой семье квартиру. Первенца принесут уже в собственное жилье, то-то будет радость! Это же так здорово, когда ты в своем доме хозяйка! А с другой стороны, мама не бросит, всегда и с внуками посидит, и вообще поможет. А папа уж постарается, сделает зятю карьеру, а почему бы и нет, когда человек достойный… И от всего этого благолепия Зоя готова отказаться ради союза с голодранцем?

— Так а чем Дима-то неподходящий? Что еврей, так это еще не доказано, — буркнула Зоя, — почему именно с ним мы не можем так хорошо жить, как ты говоришь?

— Потому что, милая моя, все это с неба не падает. Это стоит денег и связей, и семья твоего мужа тоже должна что-то вложить, а не садиться в полном составе к нам на шею.

Мама ушла к себе, и в квартире воцарилась тягостная тишина, густая, как студень. Гость в доме знакомый, но редкий, и потому почти невыносимый. Прогнать ее можно было только одним способом: исполнить родительские требования.

Зоя еще немного полежала, но кровать, непривычная к такой нецелевой эксплуатации, будто сама сбросила ее с себя.

Лучший способ выстоять, когда все идет не так, — это идти работать, рецепт проверенный. Правда, до сегодняшнего дня самый крупный «не так» заключался в несправедливой четверке по общей хирургии. Не то чтобы прямо совсем-совсем несправедливой, но пятерку вполне можно было бы поставить, да, собственно говоря, и четверка была бы не такой обидной, если бы принимал другой преподаватель, а не придурок с цинк-желатиновой пастой вместо мозгов. В общем, тогда Зоя хотела забиться в уголок и плакать от несправедливости бытия, но вместо этого пошла в клинику, и через полчаса обида изгладилась из памяти.

Наверное, и сейчас должно помочь. Она быстро собралась и поехала на дежурство, в последний момент передумав хлопнуть дверью.

В клинике было на удивление тихо, и дежурная смена во главе с Колдуновым сначала испугалась, что Зоя принесла с собой работу, даже отругала ее, но быстро успокоилась и пригласила пить чай.

Сидя рядом с молодыми, жадными до работы специалистами, и с опытными матерыми врачами, которые уже не рвались в бой, но, коли он происходил, стояли насмерть, Зоя понимала, что это — ее мир. Не благополучное счастье в своей квартирке, а дежурство и борьба за жизнь. Хирургия — это мир, где ты — это то, что ты умеешь и можешь, а все остальное не имеет значения.

Дима не хирург, но он такой же, для него тоже дело прежде всего, поэтому судьба и свела их так безжалостно.

Дочерний долг, конечно, обязывает отказаться от любви ради папиной карьеры, только Зое почему-то с трудом верилось, что она реально может пострадать. Юность обладает большим здравым смыслом, чем принято считать. Большим даже, чем зрелость с ее уступками и компромиссами. Так вот этот еще не стертый о жизненные углы природный здравый смысл подсказывал Зое, что не могут уволить заслуженного человека с уникальным опытом только потому, что его дочка вышла замуж за еврея. Если дочка с мужем эмигрирует, то тогда да, наверное, но и то сейчас наступают другие времена. Многие догмы, казавшиеся незыблемыми, сейчас осыпаются и рушатся как старый гипс.

Зоя надеялась, что, пока она в клинике, родители спокойно все обсудят, папа по своим каналам наведет справки о дочкином женихе (а кто не пользуется служебным положением, пусть первый бросит в папу камень), выяснит, какой это заслуженный и законопослушный парень, который никуда не собирается уезжать. Будущий эмигрант уж точно выбрал бы не спецфизиологию глубоководного погружения, а какую-нибудь востребованную во всем мире медицинскую специальность.

Приятно, наверное, когда знаешь мужа дочери с пеленок, а твой сват — старый товарищ, с которым так хорошо организовать на даче шашлычки и вспомнить былые подвиги, но разве ради этого стоит ломать дочкину жизнь? Папа нормальный человек, он знает, что не стоит.

Может быть, мама уже сейчас жалеет о своих опрометчивых словах, ведь действительно, когда о ком-то искренне волнуешься, опасности воспринимаешь в преувеличенном виде.

Вспомнить только, как она переживала, когда Зоя решила учиться в медицинском! Тоже рисовала всякие ужасы, но ничего, согласилась с выбором строптивого ребенка. Про хирургию нечего и говорить, столько было возведено напраслины на эту благородную профессию, что Пирогов сто раз в гробу перевернулся. И тупые там работают, и психопаты, и жестокие, и сопьется Зоя среди циников и моральных уродов, и много еще всякого несуразного говорила мама, убеждая дочь выбрать какую-нибудь благородную специальность, такую, главное, чтобы в конце рабочего дня повесить халатик на гвоздик вместе со всеми рабочими проблемами — и скорее домой, к семье. Мама буквально собственным телом преграждала ей путь в профессию, не пускала на дежурства, будто дочь не на работу собиралась, а в кабак. Но ничего, теперь гордится. Так и с мужем будет.

Конечно, хотелось обойтись без этих ветхозаветных конфликтов, но что есть, то есть.

Пожилой доктор рассказывал, как чуть не пропустил аппендицит на прошлом дежурстве, и так у него выходило интересно и весело, что Зое тоже сделалось весело на душе.

Откуда-то вдруг поселилась уверенность,