Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

— Заинтриговали.

— Да, Ирочка, в наше время никто не сомневался, что товарища Кирова убила банда троцкистов-зиновьевцев. Матерых врагов, агентов контрреволюции и искусных двурушников, маскирующихся под честных советских граждан. Ну, что я говорю, сами почитаете и убедитесь. В полном соответствии с теорией нарастания классовой борьбы по мере продвижения к социализму контрреволюционное охвостье… Впрочем, не буду пересказывать, лучше это видеть в оригинале, такая риторика, что пальчики оближете. — Дальнозорко держа книгу в вытянутой руке, Гортензия Андреевна пролистала еще несколько страниц. — Что ж, смотрю, из нового издания этот бред убрали подчистую, но людей-то не воскресить.

Ирина нахмурилась. У нее были весьма смутные сведения о Троцком, Зиновьеве, Каменеве, Бухарине и прочих, чьи имена стали звучать только сейчас, с началом перестройки. В школе сложилось довольно стройное представление о новейшей истории: Ленин сделал революцию, после его смерти все шло само собой по его заветам, советский народ строил коммунизм и побеждал в Великой Отечественной войне, потом Хрущев устроил какую-то оттепель и посадил кукурузу, а следом за этим сразу Брежнев. Где-то мелькал какой-то культ личности Сталина, но что за личность и что за культ, взрослые особенно не распространялись, а Ирине не слишком хотелось знать. В университете она, наверное, должна была, изучая историю СССР и историю КПСС, прояснить себе эти моменты, но приоритетным направлением тех лет было замужество, а вовсе не учеба, и преподаватели тоже старались не заострять внимания студентов на сталинском периоде. Какое-то было представление скорее на уровне подсознания, чем сознания, что Троцкий — предатель революции, террорист, политическая проститутка и вообще самый гнусный тип на свете, исключая Гитлера, и на этом все. В чем заключалась его платформа, почему была для революции губительной и вредоносной, оставалось загадкой. Бедные революционеры оказались в двойной петле забвения. Сначала Сталин постарался, чтобы их имена были оболганы и вычеркнуты из истории, а в шестидесятые разоблачители культа личности вдруг ужаснулись, какого джинна выпустили из бутылки, и решили срочно загнать его обратно, заткнуть пробку и наглухо забыть палача, а значит, и его жертв.

Даже в этом камерном томике воспоминаний за живой фигурой Кирова вырастает темная безликая тень умолчания. Среди авторов есть не кто иной, как Николай Иванович Вавилов, и в биографической справке о нем указано только, что он выдающийся советский ученый, ботаник-растениевод и академик. Ни слова о том, что он был арестован по сфабрикованному обвинению и погиб в тюрьме от дистрофии. Кодацкий Иван Федорович, председатель Леноблисполкома. Добросовестно перечислены все съезды партии, на которых он избирался делегатом, и ни слова о том, что он был расстрелян. Краузе Валентин Петрович, ученик и помощник С. В. Лебедева в работах по созданию синтетического каучука. Год смерти указан верно, 1939, но нигде не написано, что смерть эта наступила в лагере на Колыме. И если бы школьная учительница химии не знала его лично и не делилась с учениками своими воспоминаниями, то Ирина так никогда бы и не узнала, что выдающегося ученого, который мог бы сделать еще много открытий на радость человечеству, это самое человечество руками НКВД загубило в расцвете творческих и жизненных сил. Среди авторов воспоминаний еще люди, умершие в тридцать седьмом — тридцать девятом годах довольно молодыми. Многие ли из них были репрессированы? Ответ скрыт под густой пеленой тишины.

Только правда находит себе дорогу, как трава прорастает сквозь асфальт, так и честная память пробивает скорлупу исторической лжи и молчания.

— Сначала «Ленинградский центр», а потом все новые и новые враги все убивали и убивали товарища Кирова, — протянула Гортензия Андреевна, — сначала морально, а потом и физически, и долго не было этому конца. Правда, Ира, погребена под такой горой трупов, что страшно подумать.

— Но сейчас-то гласность. Наверное, можно будет выяснить.

Гортензия Андреевна пожала плечами:

— Конечно, Ира. Лучше поздно, чем никогда. Но не всегда это намного лучше, — она чуть-чуть приоткрыла крышку кастрюли, и по кухне поплыл упоительный аромат, — ну что ж, кажется, плов готов. Теперь для полноты вкуса ему надо постоять минут двадцать.

Ирина вдруг поняла, что хочет позвать маму на ужин, и сама удивилась этому, прямо сказать, нехарактерному для нее желанию. Она спросила у Гортензии Андреевны, не будет ли та возражать, и, получив горячее одобрение, направилась к телефону. Рука, протянутая к трубке, непроизвольно задержалась. В голове закрутилось привычное: «А надо ли звонить? А удобно ли звать в последний момент? Не подумает ли мама, что это неуважение? Скажет, что я ее держу за бедную родственницу, и бросит трубку, и потом годы придется доказывать, что это не так, оно мне надо? А если придет, то найдет повод поссориться. Лучше скажу Гортензии Андреевне, что не дозвонилась, да и все». Прижав трубку к уху, она набрала шесть цифр маминого номера, а седьмую решила не набирать.

И тут внезапно в голову пришла очень простая мысль, такая простая, что даже удивительно, как она не понимала ее раньше. Настолько простая, что словами выразить ее оказалось непросто, вероятно, люди поняли это еще прежде, чем научились говорить.

Что-то вроде рыцарского девиза: делай что должен — и будь что будет.

Ирина решительно повернула диск телефона на последнюю цифру. Ее дело — позвать, мамино — все остальное. Хочет — пусть приходит, не хочет — обижается. И про кота она обязательно скажет Кириллу с Егором. Просто скажет, что ей бы хотелось завести питомца, и они все вместе решат, стоит ли это делать.

Июль

— Нет, нет и нет! — Мама расхаживала по комнате, энергично рубя воздух ладонью, а Зоя сидела с ногами на диване и не могла понять, в чем дело.

Она была уверена, что известие о скорой свадьбе и особенно кандидатура жениха вызовут у родителей безумный восторг. Однако реакция оказалась диаметрально противоположной.

— Да почему нет? — недоумевала Зоя. — Он отличный парень, краснодипломник, военный врач. Все, как вы любите.

Папа сидел на стуле возле окна и молча курил в форточку. Второй раз в жизни она видела, что он курит в квартире. Первый был, когда умер дедушка.

— А ты не понимаешь? — в голосе мамы