Секретная глушь - Валерий Георгиевич Шарапов

самый маленький. У гробов в истерике никто не бился — другой родни у погибших не было. Из райкома прибыла целая делегация — все в серых плащах, с постными лицами. Старший из состава делегации произнес речь хорошо поставленным голосом, чувствовалось, что не впервые. Вещал, что страна будет всегда помнить своих героев, указал на личные качества Павла Евдокимовича — на его смелость, беспримерную отвагу, вспомнил, как немцы и их прихвостни приходили в ужас от одного лишь упоминания товарища Угрюмова. Сообщил, что если был умышленный поджог (экспертиза пока помалкивала), то виновные будут найдены и сурово наказаны. Если нет — будут приняты все меры, чтобы донести до граждан основы противопожарной безопасности…

Глеб стоял в стороне, курил. Гробы опускали в землю, играл приглашенный из района оркестр. Опера Тарасов и Волкова своим присутствием церемонию не почтили — надоело сюда мотаться. Глеб не дождался окончания, отступил за деревья и вышел с кладбища огородами…

К вечеру в деревне было тихо. Рабочий день закончился, люди сидели по своим избам. Начинались сумерки. В мае темнеет особенно долго.

Глеб вышел из дома в штормовке, в кирзовых сапогах, деловым шагом прошел пятьдесят метров, свернул в переулок. Немного постоял за кустами, не пойдет ли кто за ним, не дождался и зашагал на север. Машину решил не брать — на колесах может оказаться даже дольше. Пересек дорогу, снова погрузился в переулок. Потом вышел на околицу, перелез через плетень, обогнул пастбище, усеянное еще не собранным коровьим навозом, погрузился в овраг. Снова ждал, прижавшись к валуну, не изъявит ли кто желание прогуляться за ним. Не дождался — либо в этот вечер он никого не интересовал, либо все стали слишком умными.

Три версты он шел по разреженному лесу, перепрыгивал через ручейки, формирующие мелкую речушку. Затем пришлось сместиться вправо, слишком непроходимой выглядела кустарниковая чаща. Там тоже лес оказался не подарком — с валежником, болотцами, гнилым запахом. Глеб шел быстро, стараясь не шуметь. Присмотрел жердину и стал на всякий случай прощупывать землю. Местность приподнялась, под ногами уже не чавкало. Обозначилась бледная тропка, она виляла между соснами и березами — то поднималась на пригорок, то ныряла в низину. Справа, на открытом пространстве, когда-то находился хутор. Он отмечался даже на старых картах. В прошлом здесь жили люди, потом разъехались. От хутора остались только бугорки заросших фундаментов да почерневший сруб колодца.

Глеб сместился влево, прошел по диагонали большую поляну, уперся в вереницу кустов — дикая малина, боярышник, переплетенный хмелем. Урочище было рядом, за этой вереницей кустов. В темнеющем воздухе угадывались за ветками очертания массивных скал… Он пробирался через кустарник и бормотал про себя, что страх без причины — признак дурачины… Выбравшись на открытую местность, встал за дерево, закурил и стал осматриваться.

Люди говорили, что это единственный вход в Маракан. Возможно, есть где-то еще, но о нем надо знать. Не знаешь — шею сломаешь. Расступался опоясывающий урочище скальный массив. Откуда-то с северо-запада в горловину вписывалась дорога, посыпанная щебенкой. Видимо, по ней в годы оккупации Маракан связывался с внешним миром. Днем отсюда было видно урочище — узкий кривой проход, стиснутый с обеих сторон серыми, в зеленых потеках мха, каменными стенами. Сейчас, в сумерках, проход казался темной пастью. Первая ошибка уже отчетливо проступала: раньше надо было выходить. Глеб затоптал тлеющий окурок и пересек границу.

Что-то было и до того, но слабо, еле уловимо, а теперь он сразу почувствовал: изменился воздух. Не то чтобы он сделался холоднее или тяжелее — просто стал другим. Это чувствовалось всей кожей: влажность, какая-то кисловатая сладость, словно от перезрелых яблок, и едва уловимый запах горелого железа. Он прошел немного по дороге, когда-то расчищенной, но уже заросшей сорняками и мелким кустарником. Здесь могли проходить грузовики — немцы постарались. Дорога виляла между скалами. Это был уже не тот массив, что опоясывал урочище, а свой, внутренний. Слева по-прежнему тянулся лес, но какой-то неправильный. Глеб остановился, разглядывая деревья. Сосны были не такие, как в обычном лесу — не стройные и смолистые, а корявые, с раздвоенными стволами, их ветви тянулись не к солнцу, а в разные стороны, будто их сводила судорога. Березы росли кучно, по пять-шесть стволов из одного корня, с бледной, почти белой корой, которая слезала лохмотьями. А папоротник — тот вообще достигал человеческого роста, его резные листья темнели в сумерках, как раскрытые ладони.

Глеб поежился. Спина немела, кожа становилась гусиной.

В урочище было тихо. Слишком тихо. Ни птичьего крика, ни писка комара, ни шуршания мыши в траве. Только собственное дыхание и редкий стук сердца, который почему-то стал громче.

Он постоял, прислушиваясь к своим ощущениям, неуверенно двинулся дальше. Какой-то липкий зуд расползался по телу. Бубнили в мозгу голоса — кто их туда звал? Справа вырастали скалы — сначала просто каменные стены сбоку от дороги, потом — настоящие утесы, нависающие над проезжей частью. Ноги встали, и пришлось применить усилие, чтобы заставить их двигаться дальше. Пройденное расстояние не откладывалось в голове. Триста метров, четыреста? Предательское желание припустить обратно становилось все ощутимее. Дорога расширилась, образовалась площадка — ровная, утрамбованная, с остатками бетонных плит. Здесь немцы разгружали свое хозяйство. Глеб насчитал шесть врытых в землю крюков для талей. Змеились обрывки тросов, красовались ржавые бочки из-под горючего. Он присел, потрогал пальцами край бетонной плиты — внутри угадывалась арматура. Сделано было качественно, на совесть.

За площадкой дорога сужалась, показалась бетонная плита, символизировавшая тупик. Справа — вырубленные в камне ступени наверх — практически террасы. За ними провал — бездонный, черный. Через него виднелся перекинутый мостик. Глеб поднялся на пару террас…

И вдруг резкий звук ударил в уши! В расщелине шириной в пару метров бурно текла вода! Чертова акустика! В двух шагах отсюда еще ничего не слышно, и вдруг такая метаморфоза…

Глеб подождал, пока уймется сердцебиение, и переступил последнюю ступень. Мостик явно построили немцы — непревзойденное германское качество, на авось не строили. Две прогнувшиеся железные балки, на них доски — частично прогнившие, но еще способные держать вес. Под мостиком чернела бурная вода. Брызги не долетали, но влажность усилилась в разы. Глеб всмотрелся в расщелину: глубина метра четыре, не меньше. Подземная река, о которой ему рассказывали, здесь выходила на поверхность, чтобы снова провалиться. Он переправился по мостику, стараясь ступать на две доски одновременно. Хрустнуло под ногой, и Глеб замер — ощущения просто жуткие. Только не бежать, не пороть горячку… Он вцепился в перила: тонкие проржавевшие прутья, перекинутые