Взгляд из-подо льда - Наталия Михайловна Коротаева

У фрау Мерч скатилась слеза по правой щеке, ее взгляд, устремленный вдаль за спину мужа, был абсолютно пустым. Зрачок даже не отражал находящиеся поблизости предметы.

Мужчине стало горько за жену, и он прервал молчание, поцеловав ее в лоб:

– Дорогая, грустить можно, отчаиваться нельзя, – нежно сказал он.

– Я так долго, так истово желала это дитя, сколько дней я провела, стоя на коленях, сколько слез я проронила, вымаливая ее для нас с тобой, – на последних словах она перевела взгляд, жалобно посмотрев в глаза мужа. – Бог знает, сколько всего я обещала ему взамен на это дитя… – она остановилась, медленно прикрыла глаза, будто ей больно было ими шевелить, и сразу же широко открыла их, выпустив из каждого по крупной капле, и продолжила: – И я все выполнила, все, понимаешь? – уже вопросительно смотрела на мужа она.

– Да, я знаю, дорогая, я знаю, ты была замечательной мамой, – продолжая говорить осторожно, с расстановкой, подбирая слова, ответил Франк, – женой, хозяйкой…

Его прервала жена, будто ей говорили какую-то лесть:

– А почему тогда все так? – горько, чуть громче, с интонацией несправедливости промолвила она, с глазами, наполнившимися слезами, и задрожавшим подбородком.

Испугавшись за нее, муж наклонился к ней совсем близко и обеими руками обнял, просунув их под одеяло.

Женщина заходилась плачем все громче, а муж старательно перебивал ее, убаюкивая и качая. Он взял со столика половину таблетки, оставленную врачами на случай повторного срыва, и супруга сама не заметила, как проглотила ее, запив остатками воды в стакане.

Прошло минуты две в тишине с успокаивающими всхлипами.

– Как она могла с нами так поступить, дорогой? – уже спокойнее произнесла она. – А помнишь ее день рождения на восемь лет?! – на ее лице появилась легкая улыбка, но глаза продолжали грустить. – Мы праздновали его на заднем дворе. Был весь ее класс и… и… и… – ей будто было сложно говорить или она вспоминала что-то из глубины своей памяти, – висела такая огромная пиньята в виде динозавра. Мы еще повздорили из-за него. Мы хотели купить ей принцессу, а она заладила с динозавром. И в магазине стоял ее крик: – «Не-е-е-е-е-ет, мама, хоч-чу-у-у-у-у диноза-а-а-авра», – она постаралась изобразить, как это делала маленькая капризная Адриана, но ее речь замедлилась и резко вовсе прекратилась, глаза медленно прикрывались веками.

Муж смотрел на жену. Он видел в ней ту самую молоденькую девчонку, в которую влюбился давным-давно и любил по сей день. Все те же светлые волосы, но уже приобретшие отлив серебра, морщинки вокруг глаз и рта… Боже, сколько лет прошло, и почему она так несчастна сейчас? На глаза навернулись слезы.

Он знал, что жена погрузилась в сон, и горечи слез не стеснялся. И он сам сказал ей, что грустить можно, а отчаиваться нельзя, но он сам был близок к отчаянию.

Он достал из-под одеяла ее теплую руку и поднес к своим сухим губам.

– Элизабет, я люблю тебя, – и на ее руки упали крупные соленые капли.

Прислонив лоб к тыльной стороне ее руки, он вернул себе самообладание, положил ее руку обратно под одеяло, встал и подоткнул одеяло со всех сторон, выключил прикроватную лампу Тиффани и тихо вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Утром следующего дня по распоряжению герра Мерча в дом был приглашен Франц Бебель. Франц с радостью принял приглашение, желая рассказать о том, что ему удалось узнать.

Мерч сам открыл ему дверь и, попросив при входе говорить тише, чтобы не будить жену, пригласил Бебеля в кабинет.

Двое мужчин зашли в красивый кабинет с массивной мебелью из красного дерева и декором из черепаховой фурнитуры. Несмотря на то, что время было раннее, в кабинете было достаточно темно из-за закрытых шторами окон. Свет исходил лишь от высокого торшера с золотыми вензелями, стоявшего в углу комнаты рядом с красивым креслом хозяина дома.

Задор, с которым Бебель ехал к Мерчам, моментально спал, атмосфера в доме была гнетущей.

Мерч обосновался за письменным столом и жестом предложил Францу сесть напротив.

Франц забеспокоился.

– Месье Мерч, что-то случилось с мадам Мерч? – деликатно спросил он.

– Случилось, Бебель, случилось, – открыв первый ящик своего стола, Мерч достал сложенный вдвое белый лист и положил его перед собой, ровняя края так, чтобы лист лежал идеально ровно перед ним.

Франц молчал, не форсируя события.

Посмотрев на лист с минуту, слегка склонившись в сторону Бебеля, Мерч положил ровно на середину листа средний палец правой руки и медленно пододвинул лист в его сторону.

Франц взял лист и хотел его развернуть, как услышал, что к нему обращается Мерч:

– Твое расследование окончено, Бебель, – легко произнес Мерч. Франц посмотрел на него и в недоумении развернул лист.

Адриана отправила письмо родителям. В нем она писала, что жива, просила у них прощения за ту боль, которую причинила им, а также добавила, что пока не может вернуться в семью, и попросила не искать ее до момента ее самостоятельного возращения.

Пробежавшись глазами по тексту письма с полным опустошением, он поднял глаза и увидел перед собой еще один незапечатанный конверт, из которого виднелась пачка денег.

– Франц, наша семья благодарна, что ты был небезучастным, мы уважаем твой труд и хотели бы поблагодарить тебя. Как журналиста просим дать в газеты опровержение о пропажи дочери, – почтительно, со всем своим достоинством произнес Мерч. И тут же продолжил, сменив интонацию: – Мы теперь знаем, что с ней все хорошо, письмо написано ее рукой, она просто, видите ли, не хочет возвращаться в семью и плевать ей, что с ее родителями… – возмущенно, вставая из кресла, раздвигая руками воздух, сказал Мерч, выходя из-за стола и потихоньку направляясь к выходу, показывая Францу, что более говорить он не желает.

Бебель встал и, поняв намек, скованно направился к выходу.

– Стойте, Франк, позвольте рассказать вам… – будто опомнившись и развернувшись к собеседнику лицом, начал говорить Бебель в характерной для себя манере: очень быстро, почти не разделяя слова паузами и опережая мысли.

– Бебель, это вы стойте, – очень резко, отрезав всякие разговоры, сказал Мерч. – Мне больше неинтересно это, – добавил он, сделав паузу в конце.

– Но это ваша дочь, герр Мерч! – не испугавшись, вступил в дебаты Бебель в свойственной репортеру привычке действовать напролом.

– Она мне больше не дочь! – заявил Мерч.

От таких слов Бебель растерялся, но виду