Красный галстук, черный лес - Валерий Георгиевич Шарапов

Она развернулась и направилась к выходу.

На улице, у корпуса администрации, она столкнулась с Туманским. Тот нервно курил, крутился на месте и, мысленно разговаривая сам с собой, разводил руками и пожимал плечами.

— Максим Николаевич! — произнесла она. Он с первого раза не расслышал. Валя повторила громче: — Товарищ майор! Я была в клубе. Веревка.

— Какая веревка?

— Та, которую сняли с Никифора. Я видела эту веревку на репетиции «Мушкетеров». Это театральный реквизит.

Туманский нахмурился, загасил и традиционно сунул окурок в карман.

— Думаешь, он сам ее со сцены снял? Подготовился заранее?

— Вполне возможно, — пожала плечами Валя. — Он же режиссер, он там дневал и ночевал, репетиции каждый день. Знал, где что лежит, как закреплено. Снять веревку для него — минутное дело, пока дети переодеваются или на перерыве. Никто бы и внимания не обратил. Старший вожатый берет веревку — что тут странного?

— Логично, — кивнул Максим, размышляя. — Готовился. Выбирал инструмент. Символично, черт возьми… Красивый уход, театральный. В его стиле. Да, Валюш?

Он пытливо заглянул в глаза Грайве. Но Валя не ответила ни «да», ни «нет». Туманский усмехнулся и подвел итог:

— Вот и я о том же.

Они понимали друг друга.

К воротам лагеря с воем сирены подкатил грязно-желтый «рафик» с синей полосой — труповозка и эксперты из района. Машина остановилась, дверь открылась.

— Я поехала, Максим Николаевич. Это за мной.

— Валя, — быстро произнес Туманский. — Их не слушай, при малейшем сомнении протокол не подписывай. Мне нужна настоящая причина смерти. До минуты, до миллиметра. Подтверди или опровергни версию суицида.

— Поняла.

— И вот еще что. Передай нашему другу Тодеренчуку, — Максим криво усмехнулся, — пусть тот фрагмент веревки, который он любезно срезал с шеи жертвы, не вздумает потерять. Забери его под протокол.

— Это само собой, — кивнула Валя.

Она поправила сумку на плече и поспешила к машине, которая уже была заполнена людьми в белых халатах и милицейской форме. «Рафик» развернулся, обдав Туманского выхлопом, и покатил в сторону озера.

Максим остался стоять один, глядя им вслед.

Глава 33

Улетел не туда

Илья и Максим сидели на деревянных ступенях крыльца, пуская дым в сырой воздух. Дождь перестал, но с крыши все еще падали редкие, тяжелые капли, разбиваясь о носки туфель.

— В поселке пусто, — докладывал Илья, щурясь от дыма местной «Орбиты». — У Ковалык дома никого. Дверь заперта, занавески на окнах задернуты. Соседи — бабки на лавке — говорят, как ушла вчера утром на смену, так и с концами. Они спокойные: мол, заезд в лагере, врач на суточном дежурстве, дело обычное.

— Не обычное, — мрачно отозвался Туманский. — Не хватало нам еще одного трупа для полного комплекта. Хотя… Сгорел сарай — гори и хата. Хуже уже не будет.

Илья уставился на свои повидавшие виды кроссовки, думая, как лучше преподнести вторую новость.

— Есть еще кое-что, Максим Николаевич. Поинтереснее пропавшего врача. Я на местную почту заскочил, чтобы узнать, не было ли каких срочных телеграмм для Ковалык. Так, на всякий случай. И тут выяснилось, что наш Джон в последние дни там буквально прописался. Заказывал переговоры по межгороду по три-четыре раза на дню.

— В последние — это в какие? — уточнил Максим, глядя на темный лес за оградой.

— С того дня, как мальчишки исчезли. И всякий раз требовал срочную линию. Я посмотрел журнал вызовов и пробил номера через справочную.

Илья сделал паузу, многозначительно посмотрев на начальника.

— И тут, Максим Николаевич, начинается цирк с конями. Звонил он всего по двум номерам. Днем — по одному, вечером — по другому. Но абонент один и тот же.

— Не тяни, Воронов.

— Дневной номер — приемная Первого секретаря Львовского обкома партии Олеся Лыткива. А вечерний — квартира того же высокопоставленного товарища.

Туманский поперхнулся дымом. Папироса замерла в пальцах.

— Ого… — выдохнул он. — Первому секретарю обкома? Ты уверен?

— Как в том, что меня Ильей зовут.

— Это большая шишка, — Максим присвистнул. — Царь, бог и воинский начальник в одном лице. Здесь, на Западной Украине, его слово закон, а его молчание — приговор. К нему на прием люди годами в очереди стоят, а наш пионервожатый названивает ему домой, как закадычному другу?

— Вот и я о том же, — кивнул Илья. — О чем могли говорить Никифор и хозяин области?

Максим вдруг подозрительно глянул на оперативника.

— Воронов, ты что, пил?

— Я? — удивился Илья. — Ни капли.

— А хочешь? — спросил Туманский. — Грамм сто. Для прочистки мозгов.

— Не откажусь, — честно признался Илья.

Договориться о спонтанном мероприятии они не успели. К крыльцу, разбрызгивая грязь, подлетел милицейский «уазик». Дверь распахнулась, и из машины вышла Валя. Вид у нее был уставший, глаза — под ноги. Она поднялась по ступеням, молча прошла мимо мужчин, только у своей двери обронила:

— Есть информация. Разговор не для улицы.

В комнате она сразу прошла к столу, швырнула на него папку с протоколом.

— Никифор не вешался, — сказала она ровно, глядя на мужчин. — Это убийство.

В комнате повисла тишина, тяжелая, как могильная плита.

— Интересно, почему я не удивился? — тихо произнес Туманский.

— Его задушили той же веревкой, а потом уже мертвого вздернули на сук, — уточнила Валя.

Она раскрыла папку, ткнула пальцем в схему.

— Странгуляционная борозда на шее замкнутая. А при повешении она, как правило, незамкнутая и идет косо вверх, к узлу. Это раз. Второе — кровоизлияния в мягкие ткани шеи и переломы хрящей гортани. Характер повреждений говорит о том, что давление оказывали руками, а не весом тела. И третье — самое главное. Волокна веревки. В борозде они расположены хаотично, со сдвигом. Веревка ерзала по шее. Его душили, он сопротивлялся.

Она устало потерла виски, словно пытаясь стереть головную боль.

— Местные эксперты даже слушать меня не стали. Старый хрыч из района уперся как баран: «Асфиксия при повешении, чистый суицид, типичная картина». Я ему про горизонтальную борозду, про переломы хрящей, про характер трупных пятен — а он смотрит сквозь меня и долдонит свое, как заведенный. Словно пластинку заело. Я требовала провести послойное препарирование мышц шеи — отказались наотрез. «Не видим оснований».

Валя сжала кулаки так, что побелели костяшки.

— Они получили команду, Максим Николаевич. Я это кожей чувствовала. Им приказали закрыть дело как самоубийство, и они подписали протокол не глядя. Наплевали на факты, на науку, на совесть. Но я свою подпись под этой липой не поставила. Я написала особое мнение. Приложила схему. Пусть теперь попробуют это опровергнуть в Москве. Это убийство, и я это докажу, даже если мне придется самой эксгумировать тело.

— Задушили… —