Лето в Российской империи - Женя Гравис

– А, вы про аграрную артель? – переспросил Ладыжин. – Солидная идея, солидная и полезная. Жаль, не успел воплотить.

– Вы о ней слышали?

– Слышал? Владимир Николаевич, я планировал в ней поучаствовать! Вместе с Петром Львовичем, не к ночи будь он помянут…

– О, так, может, вы мне про нее и расскажете? А то как раз столкнулся тут с Крутицыным, но, сами понимаете, помощи от него…

– Идея была следующая: объединить пригодные для обработки земли, что остались у меня и у самого Ветошина, да позвать Авксентия Михайловича и Крутицына. Александр Александрович начитался многомудрых европейских исследователей и задумал новую форму хозяйствования, чтобы самостоятельно растить сельскохозяйственные культуры, тут же их перерабатывать, а затем продавать. На работу нанимать крестьян. Часть дохода идет нам, часть – им.

– Утопично как-то… – прокомментировал Корсаков.

– Утопично. Но если бы удалось – было бы просто замечательно для всех.

– Для всех ли? Выгоду вашу я вижу, а вот мужицкую…

– А вы оглядитесь вокруг. Что видите?

Пользуясь тем, что ветхая бричка замедлила ход, увязая колесами в тяжелом, раскаленном на солнце песке, Владимир последовал указанию, обозрел окрестности и отрапортовал:

– Природу вижу. Холмы. Леса красивые. Речка у вас тут. Поля.

– А я вижу осколки, Владимир Николаевич, – серьезно сказал Ладыжин. – Руины, оставленные великим землетрясением.

– Это которым? – не понял Корсаков.

– Реформами покойного государя. Он великое дело сделал и, конечно же, хотел как лучше, а получилось… Большая часть земель, отошедших крестьянам, бесполезна. Клинья, облоги… Чересполосица[22], одним словом! Мужики воют от того, как все перемешано. Ни пройти, ни проехать. Все друг другу мешают. А почему? Потому что головы светлой нет. Вот мы бы ее и дали. В старину же как было? Мужики говорили: «Мы ваши, земля – наша». А теперь как вышло? Ни у нас, дворян, ни у них, крестьян, хозяйство не держится. А ежели бы у Александра Александровича дело пошло да слава о нем разлетелась, то крестьяне бы сами стали к нему приходить. Он бы вкладывал деньги в новые земли, расширялся. Больше земли – больше денег, больше работы для крестьян. И все при деле! Растет мужицкая сознательность!

– Экий вы, право, социалист…

– Да ну вас, Владимир Николаевич, уж простите! – расстроенно махнул рукой Ладыжин.

– Ну, простите, Степан Федорович, не хотел вас обидеть. Итак, вы собирались в сем прожекте участвовать из идейных, так сказать, побуждений. Крутицын, понятное дело, хотел продать землю, прокутить вырученные, а потом продолжать проматывать то, что начнет приносить предприятие. А Авксентий Михайлович что?

– А Авксентий Михайлович против был, – ответил Ладыжин. – Но это вы у него сами спросите. Подъезжаем.

VI

Солнце медленно клонилось к западу, удлиняя тени от яблонь в старом саду. Корсаков, Хранилов и Ладыжин тихо пили чай на веранде. Владимир кратко пересказал собеседникам события предыдущего дня, а затем с интересом воззрился на Авксентия Михайловича:

– Выходит, вы один были против идеи Ветошина?

– Был, – невозмутимо ответил Хранилов, прихлебывая чаек.

– А с чего так?

– А с того, что фантазии это все. Химеры. Вредные к тому же.

– Ой, опять ворчишь по-стариковски… – застонал Степан Федорович.

– Ничего не ворчу. Сами подумайте, Владимир Николаевич, а что мне с этой всей кутерьмы? Ветошин прогресс вперед собирался двигать и деньги грести. Крутицын – их проматывать. Степан Федорович, понимаете ли, о мужике печется. А мне-то что? Я в деньгах не нуждаюсь – много ли на старости надо? Из всех радостей – садик. А теперь представьте: начнет эта троица тут шуметь. Лес валить. Поля обрабатывать. Завод строить. Что с моим садом тогда станет?

– Да ничего с ним не станет! – устало и явно не в первый раз сказал Ладыжин.

– Станет, уж поверь. Не для того я его растил, не для того привозил из Индии растения и их выхаживал в нашем климате.

– Ох уж мне эта твоя Индия, – простонал Степан Федорович. – Верите – нет, он мне все уши про сей благодатный край прожужжал! Право слово, мне скоро начнет казаться, что я сам там побывал, так мне все уже знакомо!

– И вообще, эти ваши прожекты реализовывать надо где-нибудь на юге, а не у нас, в Звенигороде! – продолжил Авксентий Михайлович, будто и не заметив ворчания своего приятеля. – Нечего портить. Что природу, что мужиков. У нас тут боры, курганы, городища… Пушкин рос, в конце-то концов![23] Древность и покой, в общем. Так что хоть и совестно мне такое говорить, а есть что-то поэтическое в том, что Ветошин смерть свою нашел от полудницы. Хотел прогресс, а получил тьму народную…

– Только не говори, что ты в эти байки веришь! – засмеялся Ладыжин. – Да уже даже мужики темные про них забыли…

– Может, верю, а может – не верю… Какая разница? Хранить нам здешний покой надо, а не тревожить его. Как предки наши хранили – так и нам хранить. А уж с полудницами ли, с русалками ли, с домовыми или еще кем… Это ты у нас любитель страшных историй на ночь.

– Я тоже люблю, – подал голос Корсаков, но спорщики, кажется, перестали обращать на него внимание.

– Предки хранили?! – фыркнул Степан Федорович. – Да все соседи уже родовые гнезда распродали. Одни мы вчетвером тут остались. И то, Крутицын бы продал, да не берет никто. Кстати, легок на помине!

И действительно, по дороге к дому, сопровождаемый клубами пыли, ехал всадник, в котором без труда можно было узнать Петра Львовича. Хранилов при виде его неодобрительно поморщился.

– Степан Федорович, вот вы где! – вскричал Крутицын, спешиваясь. – Я-то вас везде ищу. Только потом догадался, что вы, верно, в гостях. Господа!

Он приличия ради кивнул Корсакову и Хранилову.

– Что же вам от меня потребовалось, Петр Львович? – иронично улыбнулся Ладыжин.

– Финансовое предложение! Только, простите, господа, обсуждать я готов его только со Степаном Федоровичем. С глазу на глаз.

– Мы не обижаемся, – насмешливо пообещал Корсаков.

– Обанкротить меня желаете, Петр Львович? – поинтересовался Ладыжин. – Ободрать как липку? Ну, так уж и быть, давайте обсуждать. Засиделся я с вами, господа, пора и честь знать. Пойдемте, Крутицын, прокатитесь в моей бричке. Лошадку вашу привяжем, следом пойдет. Если ее не утащат, скажем, русалки, которые, по мнению Авксентия Михайловича, встречаются у нас на каждом шагу.

– Присаживайтесь, Петр Львович, выпейте чаю, я пока распоряжусь, чтобы запрягали, – сказал Хранилов, явно воспользовавшись этим предлогом, чтобы скрыться в доме, подальше от Крутицына и насмешек своего приятеля. Корсаков его не винил.

VII

Домой Крутицын возвращался поздно, когда уже почти стемнело. Молодого повесу это не смущало.