Лето в Российской империи - Женя Гравис

Уездный город Звенигород общей тоски не разгонял. Безусловно, древний и некогда славный. Природа здесь тоже была живописнейшая – леса, поля, речка, да все это с холмами и перспективами. Среди деревьев вились тропки, по которым в более прохладную погоду можно было кружить целыми днями. А поля вокруг города вообще казались бесконечным морем. Не зря вот уже много лет здешние места стали излюбленным местом летнего отдыха дворянства и интеллигенции. Один Савва[17] чего стоил! Огромный старинный монастырь, основанный пять сотен лет назад, на крутом холме над речкой, с крепкими каменными стенами, высокими башнями и красивейшими церквями да палатами. Стоило колоколам начать звонить, так благостный звук разливался над всей округой. А вот сам город – пыльный, скучный, с единственной относительно пристойной улицей. Сплошь одноэтажные избы да пара ладных, но невыдающихся купеческих домов. В сравнении с монастырем – забытый и запущенный, да и делать там абсолютно нечего…

Помощь пришла с самой неожиданной стороны. Как-то утром Корсаков обменялся приветствиями с Авксентием Михайловичем, вышедшим на утренний моцион. Родичи описывали старшего Хранилова чудаковатым и скучным стариком, которого интересует только собственный сад. Однако, случайно разговорившись, Владимир нашел себе умного и деликатного собеседника. Будучи увлеченным ботаником, Авксентий Михайлович успел объездить полмира. В 1850-х он даже умудрился побывать в Индии в составе французской экспедиции – редкость просто неслыханная![18] Причем не в портах Бомбея или Коломбо, а забраться аж в Калькутту! Сам же Хранилов был приятно удивлен познаниями Корсакова об индийских культах – в особенности о жутких сектах, что поклонялись богине смерти Кали. О том, что далеко не все тамошние легенды являются обыкновенными суевериями, Владимир рассказывать не стал, но разговор поддерживал с удовольствием.

Сад у Хранилова и вправду был замечательный. Кто-то из его предков давным-давно разбил рядом с домом парк на английский манер, но, кажется, быстро утратил к нему интерес, отчего пространство быстро заросло сорняками и приняло довольно угрюмый вид. Авксентий Михайлович с десяток лет назад отбил у хаоса несколько десятин и превратил их в сады. Один – классический, деревенский, с обязательными яблонями, грушами, липами, вишней и прочими ягодами. Садик радовал глаз ухоженностью, белыми шпалерами и аккуратно проложенными тропинками. Не уступал ему и цветник с розами, тюльпанами и лилиями. Но любимым детищем Хранилова были не они, а третий расчищенный участок, где ботаник-любитель без устали экспериментировал с экзотическими растениями, пытаясь заставить их прижиться в русском климате. Особую гордость у него вызывала «индийская полянка», где росли цветы, привезенные им из той самой Калькутты. Корсакову нравился трогательный энтузиазм Хранилова, по садам он прогуливался с удовольствием, а вот от участия в ботанических и сельскохозяйственных работах отказался наотрез, благо хозяин дома не особо-то и настаивал.

Через Авксентия Михайловича он также познакомился с соседями, то и дело заглядывающими к старику в гости. Ближе всего Хранилов общался со Степаном Федоровичем Ладыжиным – немного комичным старичком, в котором чудесным образом уживались преклонение перед реформами Александра II и исключительно патриархальная уверенность в связи помещика и его крестьян. Ладыжин то и дело присоединялся к ним за чаепитием, но в больших количествах Владимир его не переваривал, а потому регулярно находил предлоги, как бы покинуть его общество. Двух других соседей недолюбливал уже сам Авксентий Михайлович. Первый – безумный прожектер Ветошин – то и дело заглядывал к Хранилову с предложением выкупить часть его земли для очередных малопонятных махинаций. Вежливый Авксентий Михайлович его выслушивал, но отказывал каждый раз. А вот Петра Львовича Крутицына он отказывался пускать на порог. Молодой повеса и картежник спустил и без того уменьшившееся после освобождения крестьян родительское состояние на разгульное веселье, а потому регулярно катался и клянчил деньги у знакомых. И хотя по годам он был куда ближе к Корсакову, Владимир в качестве компании его не рассматривал – подобных порочных бездельников он откровенно презирал.

Заполучив же интересного собеседника, Корсаков смирился со своим деревенским затворничеством и вновь стал получать от него удовольствие. Так произошло и утром на следующий день после грозы. Владимир, по обыкновению, проснулся поздно и, шлепая босыми ступнями по холодному каменному полу, выбрался на уже приятно прогревшуюся веранду. Там его уже ждал Авксентий Михайлович. На накрытом белой скатертью столике гордо возвышался самовар-солитер[19] с травяным чаем, который Хранилов заваривал из сочетаний мяты, веточек малины, смородины и других растений из сада.

– С добрым утром, Владимир Николаевич, – поприветствовал его старик. – Не надумали бросить свою вредную черную гадость и присоединиться ко мне?

– Если под «вредной черной гадостью» вы подразумеваете кофе, Авксентий Михайлович, то не надумал. В моей жизни и так слишком мало места для слабостей. Хоть эту я могу себе позволить. Подождете меня или уже спешите?

– Подожду, конечно. Тем более что с утра, пока вы спали, принесли новости. Не слишком приятные, впрочем…

Корсаков прогулялся до кухни, сварил себе кофе в турке (здешних слуг он к сему священнодействию не подпускал) и уже с чашкой вернулся обратно на веранду.

– Итак, что за новости? – уточнил он, устраиваясь в огромном старом кресле, что на лето вытаскивали из дома.

– Александр Александрович вчера скончался, – ответил Хранилов.

– Александр Александрович? А-а-а, это тот забавный человечек, что навещал вас и пытался выкупить землю. Ветошин, не так ли?

– Он самый.

– Как странно. Создавал впечатление абсолютно здорового человека… Что с ним произошло?

– А это зависит от того, кого вы спросите, – уклончиво ответил Хранилов. – Врач сказал, что его апоплексический удар свалил, пока Александр Александрович возвращался по жаре домой.

– В такую погоду? Немудрено.

– Вот и я о том же. А вот Ладыжин говорит, крестьяне шепчутся, мол, полудница[20] его забрала.

– Полудница? – переспросил Корсаков. – Как любопытно… Здешние крестьяне всегда такие суеверные?

– Вообще-то нет, – ответил Хранилов. – Близость столицы, да и святые места под боком. Тут не до суеверий. Понятное дело, что в поле посреди дня они работать не пойдут, но тут уж банальный здравый смысл, знаете ли.

– Тогда откуда слухи?

– Говорят, что перед смертью Александр Александрович зачем-то бродил по полю, будто загипнотизированный. И успел сказать, что видел кого-то в белом платье посреди ржи. Галлюцинации, вероятно. Сами знаете, разгоряченный мозг и не на такое способен.

Их разговор прервал звон столовых приборов. На веранде появился старый лакей, держащий в трясущихся руках поднос с завтраком. От дрожи вся посуда ходила ходуном. Владимир вскочил и забрал у слуги поднос, пока тот не опрокинул всю посуду.