Лето в Российской империи - Женя Гравис

момент, пока публике интересна ее смерть. За посещение праздничного ужина в «Вилле Елена» скучающие курортники готовы были заплатить впятеро, этим нельзя пренебрегать! Тихон не мог не согласиться, что это деловой подход. И очень уж ее слова похожи на слова князя.

Последний разговор с Лидией Тимофеевной оставил у него горький осадок. Сразу по возвращении из дворца князя он поспешил на квартиру доктора Сосновского, чтобы обрадовать даму.

– Полагаю, князь вам больше не опасен. Ему достанет благоразумия больше вам не вредить. Тем более что у князя появилась срочная необходимость поправить здоровье. Но, Лидия Тимофеевна, ситуация в общем не изменилась. Вам по-прежнему угрожает опасность. Не князь, так кто-то другой заинтересуется вашим богатством.

Лидия Тимофеевна согласно качнула головой.

– Я нашла способ, как поступить с торговыми помещениями на набережной. С каждым лавочником я заключу договор на пятьдесят лет без права обратного хода. Это делает покушения на меня бессмысленными. Если я умру, договор все равно продолжит действовать, лавки останутся в аренде.

– А как же «Вилла Елена»?

Лидия Тимофеевна помолчала.

– Видимо, придется ее продать. Владелец отеля «Мариино» уже предлагал мне хорошую цену. Либо в самое ближайшее время мне придется выйти замуж. Тогда «Вилла Елена» в качестве приданого перейдет в собственность мужа и далее будет наследоваться.

Тихон изогнул бровь:

– И что же, у вас есть достойные претенденты?

– Князь был лучшим.

Тихон опешил. Глядя на него, Лидия Тимофеевна рассмеялась:

– Простите, Тихон Петрович, не могла отказать себе в удовольствии подразнить вас. Претендентов у меня нет. Поверьте, меньше всего на свете я стремлюсь вновь оказаться замужней дамой. Отец, пока был жив, все время упрекал меня в излишнем свободолюбии.

Она перестала смеяться и вновь погрустнела.

– Хотя, возможно, будь я замужем, все сложилось бы иначе и Нурсулу осталась бы жива.

Тогда Тихон решился задать вопрос, мучивший его с самого начала.

– Как вы догадались, что на корабле будет покушение? Вы ведь намеренно послали Нурсулу на прогулку вместо себя.

Она посмотрела ему в глаза:

– Я не догадалась, я знала. Не пытайтесь сделать мне больнее, чем есть. Я всегда буду виновна перед Нурсулу. Но я надеялась, что она сможет спастись.

– Но откуда вы могли знать?

– Мне трудно это объяснить. Такая жизнь… похожа на игру в жмурки. Только в жизни ты никогда не знаешь, ты сегодня ловец или жертва.

Тихон подошел к ней. Гораздо ближе, чем позволяли приличия. Он даже смог уловить травяной запах, исходивший от ее волос.

– Остановитесь! В этой игре невозможно выиграть. Из нее можно только выйти.

Она подняла на него глаза:

– Уверяю вас, я не могу.

Тихон покинул Ялту, не дожидаясь уже заявленного в афишах праздничного ужина. Поезд стоял на станции в Симферополе[15] и никак не отправлялся. Прогуливаясь по перрону, Тихон слушал, как причитали дамы, обсуждавшие, что поезд задержали по причине того, что один несчастный влюбленный кончил с жизнью на путях, буквально как в знаменитом романе Льва Толстого. А казалось бы, человек известный, состоявшийся, адвокат по профессии. Вот до чего доводят опрометчивые курортные романы! Тихон покивал, выказывая дамам свое абсолютнейшее согласие. В том, что фамилия несчастного – Зарудный, он не сомневался. Только погиб адвокат совсем не от любви, а потому, что сделал неправильную ставку.

Через некоторое время путь расчистили, и поезд тронулся. Тихон стоял у окна, думая о том, что больше всего на свете ему хочется вернуться к понятным московским воришкам да к кухарке Даше. А Ялта… проживет и без него, купаясь в водопадах и ловя ветер на белом коне. И с холодным сердцем отправляя на смерть.

Лишь немного было досадно, что он так и не научился смотреть на сияющее море без слез.

Игорь Евдокимов

Дело о звенигородской нечисти

Окрестности Звенигорода, июль 1884 года

Дорога, вьющаяся меж холмами, дрожала от зноя, и воздух над нею зыбился, словно прозрачное пламя. Он шел из гостей медленно, устало. Лошадь его, захромав, осталась у соседнего помещика, а коляску обещали пригнать к вечеру. Идти же пешком в погожий летний день показалось ему поначалу делом легким, покуда солнце не встало в самый зенит.

Рожь стояла стеной вдоль дороги – такая тяжелая, густая, колос к колосу. Шагни – и волна колышется, шелестит, будто вздыхает сама земля. Ни одного человека вокруг: крестьяне, видно, попрятались в тень, спасаясь от полуденного жара. Все замерло – ни птицы, ни ветра. Небо было чистое, ослепительно-синее.

– Гроза будет, – пробормотал он себе под нос. Действительно, жара стояла вот уже который день. Когда он вышел от соседей, лицо приятно холодили резкие порывы западного ветра, обещавшего наконец дожди, но сейчас все застыло настолько, что ему начинало казаться, что на все окрестности он остался один-одинешенек и взирает на них словно на картину – пейзаж, столь любимый модными нынче художниками.

Пот струился по лицу, рубаха липла к спине. Воздух казался вязким, как смола. С каждым шагом силы уходили; хотелось лечь в тень, прижаться к земле – но кругом ни дерева, ни облака.

Он остановился, стянул летнюю шляпу и утер пот со лба. Мир плыл перед глазами. Так и угореть недолго…

И вдруг – белое.

Мелькнуло меж колосьями, будто платок, брошенный на ветер. Он потер глаза, прищурился…

Пропало. Потом снова – тонкая полоска, мелькающая в глубине поля. Что это? Полоска ткани? Женская рубаха? Солнечный блик?

– Эй, кто там в поле бродит? – крикнул он. Не то чтобы ему хотелось якшаться со здешними крестьянами, но, судя по участившемуся стуку сердца и тяжкому дыханию, компания бы ему не повредила.

– Эй, слышишь? – снова позвал он и умолк, ожидая ответа.

До его ушей донесся звук. Знакомый, но явно неуместный в его обстоятельствах. Привиделось? Он прислушался. Звук не унимался. Тихо, сперва едва различимо, потом яснее – плач ребенка. Где-то там, среди колосьев?

– Дьявольщина какая-то, – прошептал он, вновь утирая пот. Откуда здесь ребенку взяться? Мать, что ли, взяла с собой в поле? Или… Он похолодел от этой мысли. Может, младенца бросили здесь намеренно? Избавиться решили от крохи? Оставили в поле – да и черт с ним!

Он остановился нерешительно. Что делать? Лезть туда? На поле? Ему? Скажете тоже! Но пройти мимо… Пройти мимо не по-божески будет.

Младенец вновь заплакал. Это сняло последние сомнения. Он знал: если пройдет сейчас мимо, если бросит ребенка умирать среди колосьев, этот плач будет преследовать его до скончания дней.

Пошатнувшись,