Лето в Российской империи - Женя Гравис

– Эй, кроха! Где ты? – хрипло крикнул он.

Ответом был лишь плач.

Он двинулся вперед, наугад, раздвигая колосья. Рожь шуршала, цеплялась за рукава, лезла в лицо, шлепала по глазам, смыкалась над головой. Плач то приближался, то вдруг затихал. С каждым шагом жар становился нестерпимее – будто не в поле сунулся, а прямо в печку. Воздух загустел, дыхание прерывалось; сердце билось попеременно то в груди, то в висках. Он попытался крикнуть, позвать младенца еще раз – и не смог.

Вновь мелькнуло что-то белое. Вот оно слева, а вот – уже справа, мчится с такой скоростью, что глаз не успевает проследить. Голова закружилась. Он покачнулся, схватил рукой воздух, почти упал, но каким-то чудом удержался на ногах.

Опять мелькнуло средь колосьев. Он рванул ворот рубахи, сдавивший горло. Согнулся. Вгляделся. В ушах звенело. А по полю… По полю, словно не замечая препятствий, бежало… что-то. Похожее на девушку в белом платье, с черными, цвета воронова крыла, волосами. Только… Только не может так бежать человек. Так быстро. Проходя сквозь колосья, исчезая и вновь появляясь.

Он просипел что-то нечленораздельное. Звон в ушах все нарастал. Он помотал головой, отфыркиваясь, словно бык. Посмотрел на дрожащие руки. Зажмурился. Звон все громче и громче… Да только не звон это вовсе. Не звон, а детский плач. Истошный, режущий уши. И звучит он из-за спины. А громче и громче потому… Потому что приближался! Будто огромный ревущий младенец полз сейчас за ним по полю, подминая огромными ручищами рожь, разевая в диком крике рот, способный проглотить его целиком…

Из последних сил он метнулся вперед. Упал. Поднялся. Вновь побежал. Свалился. Вцепился пальцами в землю. Пополз вперед на карачках. Куда угодно. Только быстрее. Только отсюда. Только бы не слышать. Только бы не обернуться и не увидеть…

Подняв себя диким усилием воли, он вновь побежал – и наткнулся прямо на нее.

Девичья фигура в белом платье стояла спиной к нему.

– По… Помоги… Умоляю… – прохрипел он и шагнул навстречу, но земля качнулась под ногами. Споткнулся. Упал на колени.

Женщина медленно повернула голову – и он увидел, что лица у нее нет, лишь дрожь воздуха, будто жар поднимается из самой земли. Она подняла руку, указывая на него невозможно длинным корявым пальцем с треснувшим и заскорузлым ногтем.

Дикий крик за спиной становился все громче и громче.

Он не мог больше терпеть. Подвывая от ужаса, обернулся – и не увидел ничего. Лишь ряды колосьев, поломанные и примятые там, где он бежал и полз. Повисла тишина – такая неподвижная, что сама по себе становилась шумом, будто кто-то заливал воск в уши.

Он вновь перевел взгляд на женскую фигуру. Та так и стояла, подрагивало марево. А потом… Сорвалась с места. Помчалась к нему с нечеловеческой прытью. Схватила кривыми пальцами за грудь, запустила их под кожу, дернула на себя – и потащила по полю…

Когда крестьяне, отдохнув, вернулись к работе, солнце уже ушло из зенита. Над лесом темнела грозовая туча, обещая ночной ливень и короткую передышку от жары.

Они были уже рядом, когда изо ржи выбежал человек. Глаза остекленели, прилипшая к телу рубаха разодрана. Он шатался, хватал воздух, будто тонущий. Сделав несколько шагов, он рухнул лицом в пыль.

Крестьяне подбежали, перевернули – и отшатнулись, столь ужасным было его багровое лицо с вылезшими из орбит глазами.

– В белом платье… мчится… там… среди колосьев… – прохрипел мужчина и испустил дух.

Колосья тихо покачивались на ветру, будто кто-то невидимый прошел по ним следом.

II

Всем иногда полагается отдых.

Посреди объявшей центральную часть страны летней жары Владимир Корсаков пришел к выводу, что к этим «всем» относится и он сам. А потому согласился на предложение знакомых, Храниловых, перебраться на пару недель в их старую усадьбу под Звенигородом, которой они все равно почти не пользовались, предпочитая жить в Петербурге и выбираться в усадьбу лишь раз в пару лет. Тем более что сами они отправились в Ниццу, оставив присматривать за домом старика-деда и не менее древних слуг, скользивших по коридорам, будто призраки.

Такое безлюдье Корсакова вполне себе устраивало. В его распоряжение перешел весь барский дом, а дед Храниловых, Авксентий Михайлович, обитал в одном из флигелей, из которого выбирался разве что приглядеть за любимым садом.

Владимир поселился в большой зале с колоннами, пустой и прохладной даже в самую жару, чего нельзя было сказать о маленьких и душных спальнях. Из мебели – один лишь широкий диван, служивший ему постелью, да тяжелый стол, на котором Корсаков ставил стопки прочитанных книг, а по вечерам он раскладывал пасьянс.

Иногда в тишине раздавался глухой гул, будто в стенах дышали старые аммосовские печи[16]; а в налетевшую вечером непогоду дом весь отзывался на ветер, дрожал от грома, поскрипывал и, казалось, готов был треснуть пополам. Когда молния полосовала небо и на миг освещала все десять окон, в пустой зале становилось даже жутковато – только приятно, как в детстве, когда знаешь, что непогода ни за что тебе не навредит. К страхам, реальным и опасным, Корсаков успел уже привыкнуть.

Как известно, одним из лучших способов отдохнуть является резкая перемена привычного жизненного уклада. Привычным укладом для Владимира стали скитания по свету и встречи со всевозможными злобными тварями, духами и, чего уж скрывать, конечно же, людьми. А потому о его переезде в Звенигород, кроме Храниловых, не знала ни одна живая душа. Корсаков не сказал о своих вакациях ни Постольскому, ни полковнику, ни многочисленным знакомцам, ни даже семье. Можно было бы, конечно, податься в Смоленск, домой, но свирепая maman, пребывающий в забытьи отец и воспоминания о брате вряд ли бы позволили отдохнуть. Так что, оказавшись в полузаброшенном доме с парой стопок книг и коллекцией приличного вина, первые несколько дней Владимир получал от своего затворничества истинное удовольствие.

А вот дальше вдруг выяснилось, что к безделью он больше непригоден. Число непрочитанных книг пугающе сокращалось на глазах. В целях экономии Корсаков даже принялся читать все, что привозили с почты (в основном это были газеты да журналы), но это только дополнительно портило настроение. Целыми часами он смотрел на небо, пролетающих птиц и садовые аллеи сквозь окна залы или с веранды. Часами бродил по окрестностям – безусловно, прекрасным и живописным, – но жара лишала эти прогулки всяческого удовольствия. Приходилось выбираться на променады уже после заката, но даже тогда отдыха от