Большая махинация - Балдуин Гроллер

в управление, где мне пришлось ждать его добрый час. Мы вскрыли ларец. Это действительно была похищенная шкатулка фельдмаршал-лейтенанта. В ней находились ценные бумаги и ордена, а из наличных денег недоставало примерно трех тысяч крон. Видимо, Максл все это время ни в чем себе не отказывал.

– Доктор Вайнлих, наверное, глазам своим не поверил!

– Конечно, но на этом моя миссия была завершена. Я точно указал на логово преступника, полиции оставалось только схватить грабителя. Лучшего и придумать нельзя. Доктор Вайнлих поблагодарил и пообещал немедленно поймать «птичку». Больше мне нечего было делать.

– Но позвольте, Дагоберт, вы же рассказывали, что ради этого дела вам пришлось предпринять целое путешествие?

– К сожалению, пришлось… Но тут я не виноват. Полицейские своей нерасторопностью подложили мне свинью. Через три дня после описанных мною событий доктор Вайнлих вызвал меня и смущенно сообщил, что «птичка» от них упорхнула. Он не рассказал прямо, как было дело, но по всем признакам выходило, что чрезмерное усердие его агентов нарушило наши планы. Среди профессиональных сыщиков есть толковые люди, но в целом их интеллект оставляет желать лучшего. Впрочем, за такое жалованье трудно требовать от них большего. В отсутствие Максла они решили незаметно оцепить его дом, чтобы схватить негодяя, как только тот появится. Но Максл не оказал им такой любезности и домой не вернулся. Это продувная бестия: он, должно быть, вовремя заметил засаду и понял, чем ему это грозит. Оценив обстановку, он просто дал деру. Это меня сильно обеспокоило. Тут была замешана женщина, поэтому я вполне верил Бургхольцеру, что его жизнь находится в опасности.

С доктором Вайнлихом я обошелся весьма холодно и заметил, что ему ничего не остается, как продолжить поиски беглеца и приложить все усилия, чтобы его поймать. Я пожелал ему, чтобы полиция оказалась в силах задействовать для этого максимальные ресурсы. Для себя же я решил, что необходимо немедленно возобновить самостоятельные поиски. В своем плане я не сомневался ни на минуту. Каждое мое утро отныне принадлежало госпоже Бургхольцер (сама она, правда, об этом не догадывалась), а все послеполуденные часы я посвящал слежке за ее супругом. Это было тяжелое, изнурительное занятие, и я не хотел бы пережить эти выматывающие и, к сожалению, бесплодные вылазки снова. Но в конце концов мое упорство было вознаграждено, если, конечно, это можно назвать наградой. Однажды в сумерках я, наконец, снова увидел Максла. Он шел с Бургхольцером через пойму к берегу Дуная. Они шли под руку, и казалось, будто спутник Бургхольцера поддерживает его. И, похоже, не зря, так как шаги его были слишком уж неуверенными.

Мы с Флорой осторожно подкрались поближе, но в сгущавшихся сумерках я почти ничего не мог разглядеть. Вдруг у меня буквально замерло сердце: я услышал громкий всплеск и увидел, как волна взметнулась вверх белой пеной… На фоне неба четко вырисовывалась чья-то фигура. Лишь одна. Я бросился вперед что было сил. Максл обернулся.

«Стой! Сдавайся сейчас же или я стреляю!» – крикнул я ему…

Максл помедлил лишь одну секунду, а затем развернулся и прыгнул в воду.

Было ли это с его стороны попыткой самоубийства или все же бегства? В любом случае мне надо было догнать его. Я отвязал рыбацкую плоскодонку Бургхольцера и за три взмаха весла добрался до Максла. Наклонившись, чтобы его схватить, я заметил, как в темноте что-то блеснуло, и почувствовал сильный удар в грудь. Негодяй ударил меня ножом. Я выхватил револьвер из кармана. Последнее, что я увидел перед собой: его бледный лоб и темные глаза. Я спустил курок, а затем наступила тьма.

– Ради всего святого, Дагоберт, как можно ввязываться в такие опасные дела!

– Когда я очнулся, вокруг стояла кромешная тьма, а я лежал на дне лодки, плывущей по широкому Дунаю. Голова моя находилась ниже ног, что было крайне неприятно и болезненно. Я попытался подняться и тут же снова лишился чувств. Это повторялось несколько раз за ночь, так что в итоге я отказался от попыток изменить позу – лишь бы оставаться в сознании. У меня оказалось достаточно времени, чтобы как следует изучить природу обмороков. Переход от сознания к беспамятству был мгновенен, как удар молнии. А вот возвращение – процесс постепенный. Это удивительное чувство. Сначала вас окружает легкий, неясный сумрак, затем начинается бешеное кружение образов и мыслей. Кажется, что в голове с безумной скоростью кто-то крутит калейдоскоп. Когда окончательно приходишь в себя, то не ощущаешь никакого интереса к своему сиюминутному положению, а лишь пытаешься вспомнить, о чем же думал в этом вращающемся вихре. Если бы это было возможно! Кстати, если обморок – подобие смерти, я бы, пожалуй, согласился на такую.

– Боже, Дагоберт, вы опять философствуете, а я тут как на иголках сижу!

– Итак, глубокая ночь; я плыву по Дунаю в полностью неуправляемой лодке, раненый и неспособный пошевелиться. Чем это может кончиться? Из уроков географии я помнил, что Дунай впадает в Черное море. Но в мои планы не входило заплывать так далеко. К тому же живым я бы туда все равно не добрался. Думать надо было о другом. В кромешной тьме мою лодку мог протаранить буксир, или ее могло выбросить на пустынный берег. Я видел только звезды над головой и слышал шелест волн, играющих моей лодкой. На рассвете я время от времени принимался кричать, чтобы привлечь внимание к своей скромной персоне. С большим для себя неудовольствием я заметил, насколько же слабым и тихим стал мой голос. Однако мои усилия оказались не напрасны, и через некоторое время меня все же услышали. Над бортом склонились две головы. Это были рыбак с женой, заинтересовавшиеся таинственной лодкой. Женщина вскрикнула от ужаса, увидев меня. Я и не подозревал, что лежу в огромной луже крови. Они перебрались ко мне, чтобы оказать помощь. К счастью, эти люди понимали по-немецки. Я попросил пока не трогать меня и оставить как есть. Новый обморок был бы сейчас очень некстати. Сначала требовалось сориентироваться и отдать нужные распоряжения. Я спросил, где мы, и обрадовался, узнав, что совсем рядом с Прессбургом. Я хорошо знал этот город по своим многочисленным поездкам, а в отеле «Палугай» не раз весело проводил время, наслаждаясь его прекрасными винами и изысканной кухней. Я попросил отвести мою лодку к берегу у памятника Марии Терезии – весьма, кстати, эффектной работе венгерского скульптора Фадрусса[39]. Оттуда уже было рукой подать до отеля «Палугай». Именно туда я и попросил себя доставить со всеми предосторожностями. Так и было сделано. Едва ли нужно говорить, что, когда меня вынимали из лодки, я снова впал в беспамятство самым позорным образом. Только когда я оказался в постели и увидел перед