Ночь в замке - Вероника Генри

На чердаке они нашли детскую кроватку. Прекрасную кованую детскую кроватку с медными шариками на конце каждого столбика. В такую не стыдно было положить королевского отпрыска. Они застыли на пороге, глядя на нее.

Пирс сглотнул.

– Думаю, если ее продать, можно выручить неплохие деньги.

Лизмей покачала головой:

– Надо привести ее в порядок. Мы можем сделать на заказ матрасик и использовать для приезжающих детей.

– Для приезжающих детей? – переспросил он таким тоном, как будто она сказала «для приезжающих слонов».

– К нам же можно будет приезжать с детьми, да?

– Не знаю. Думаешь, люди, приезжающие отдохнуть в шато, захотят взять с собой детей?

– А почему нет?

– Не думаю, что это хорошая идея. Они могут мешать другим гостям…

Пирс не закончил предложение, понимая, что говорит что-то не то.

– Значит, это конец? – не выдержала Лизмей. – Теперь в нашей жизни не будет вообще никаких детей? Мы с тобой превратимся в барона и баронессу из «Пиф-паф-ой-ой-ой»?[41] – Лизмей карикатурно всплеснула руками. – «Фу! Дети! Уберите их!»

– Нет-нет… я вовсе не это хотел сказать. Дело не в этом. Просто… о господи. – Пирс с несчастным видом сгорбился. – Прости. Разумеется, пусть те, кто хочет, приезжают с детьми.

Лизмей закрыла лицо руками:

– Нет, это ты меня прости. Просто у меня такое чувство, как будто…

Как будто что? Лизмей не хотела произносить это вслух. Но она чувствовала себя отвергнутой. Как будто Пирс держал ее на расстоянии. Он вел себя так, словно они с ним деловые партнеры, а не муж и жена. Не то чтобы он не был к ней добр или говорил неласково. Просто из их отношений что-то ушло, и она не понимала, как объяснить это. Она боялась его расстроить, потому что догадывалась, почему он так себя ведет.

С той ужасной пятницы он избегал близости с ней.

Ей нужно набраться терпения. Рано или поздно все уладится. Все еще слишком свежо. Ему нужно время, чтобы смириться. И она со своими истериками – разрешать привозить детей в шато или нет – только делает ситуацию еще хуже. И вообще, им не обязательно решать это прямо сейчас.

– Прости, – сказала она. – Я говорю глупости. Я что-то устала. Дорога была очень долгая, а я ко всему еще и ночью плохо спала.

Лицо Пирса смягчилось.

– Сегодня мы с тобой будем спать в нормальной человеческой постели.

Вот в постели-то она и чувствовала одиночество острее всего. Но сейчас было не время обсуждать этот вопрос.

– Угу. Давай-ка спустимся и посмотрим, как там Ив.

В кухне горели все конфорки, внутренности плиты были возвращены на место, вдобавок Ив еще и натер ее до блеска.

– Просто красавица, – произнес он, восхищенно гладя плиту по черному эмалированному боку.

– Это правда, – согласилась Лизмей. – И большое вам спасибо.

При виде количества десятифранковых банкнот, которые ей пришлось отсчитать из пачки, Пирс слегка побледнел.

– Я, пожалуй, переквалифицируюсь в специалиста по ремонту плит, – пробормотал он себе под нос, когда Ив прятал банкноты в задний карман вельветовых брюк.

– Это стоило каждого пенни.

Кухня, которая выглядела слегка неприветливой и утилитарной, теперь была озарена теплым сиянием, и Лизмей поспешила разогреть банки с консервированным томатным супом «Хайнц», которые прихватила с собой из Лондона. Ничто не согревает душу лучше томатного супа, и они принялись с наслаждением макать остатки утреннего багета в оранжевую гущу.

– Вот это настоящее entente cordiale[42], – провозгласил Пирс. – Лучшее из двух миров.

На протяжении последующих недель они работали не покладая рук от рассвета до заката, сдирая обои, скатывая старые ковры, выгребая хлам из ванных и кухонных шкафчиков, изничтожая все следы предыдущих хозяев, пока интерьер не превратился в чистый холст. Кто-то приехал с грузовичком и увез весь мусор. Затем к ним хлынул поток ремонтников, чтобы вынести вердикт относительно водопровода, плотницких работ, новых сточных труб, сломанных оконных рам и реставрации ворот. Мадам КК блюла их интересы, помогая торговаться.

Пирс был одержим идеей восстановить работу фонтана.

– Это первое, что люди будут видеть. Нужно создать впечатление. Необходимо зрелище.

В ходе ремонта предполагалось перекопать подъездную аллею, чтобы заменить старые трубы. Сердце Лизмей упало. Это означало не только разгром на участке, но и огромные расходы. А они еще даже не начинали заниматься благоустройством территории: деревья нужно было подрезать, озерцо вычистить, к тому же Лизмей понятия не имела ни что посадить, ни что уже посажено и ждет своего часа, скрытое в земле. Интересно, что у них иссякнет раньше, деньги или энтузиазм? Она смертельно устала, руки у нее были ободраны до крови, кожа посерела от грязи, которая никак не желала выводиться, на зубах скрипела пыль.

Однако сквозь усталость пробивались воодушевление и целеустремленность, которых она прежде за собой не знала. Она полностью подпала под очарование шато и находила удовольствие в том, чтобы один за другим раскрывать его секреты: заложенные кирпичом камины, оклеенные обоями деревянные панели, скрытый под ковролином паркет елочкой, – и в разговорах с ремонтниками о том, как вернуть всему этому былое великолепие. Ее французский день ото дня становился лучше, а словарный запас пополнялся все новыми и новыми словами: «quincaillerie», «tuyau de vidange», «thibaude»[43]. Теперь, когда Лизмей разговаривала бегло, она обнаружила, что никто не хочет задурить ей голову, а, напротив, все добры, терпеливы и готовы давать советы. Ей казалось, что все болеют душой за шато точно так же, как она сама, и гордятся своим вкладом в его возрождение. Лизмей методично обдирала слои краски с лепнины на лестнице, отдраивала мраморную плитку на полу в холле и видела, что они ценят ее неравнодушие.

Пирс поддерживал общий боевой дух, на полную громкость врубая Хьюи Льюиса на магнитофоне, и вскоре вся команда, работая, уже в полный голос орала «The Power of Love». Лизмей заставляла их в течение дня пару раз делать перерывы, чтобы перекусить, и приучила пить «строительский чай», хотя прежде они неизменно предпочитали крепкий и горький черный кофе. Она пекла бесконечные бисквиты и выносила их в сад на фарфоровом блюде. Ей нравилось наблюдать за тем, как Жерар, дюжий сантехник, огромными ручищами берет полупрозрачный ломтик бисквита и, отправив его в рот, восторженно целует кончики сложенных щепотью пальцев.

– Magnifique[44].

– Они все от тебя совершенно без ума, – ворчал Пирс. – Мне просто страшно оставлять тебя здесь одну.

Лизмей только смеялась. Мадам КК выражала недовольство тем, что она их балует. «Им палец протяни, они руку по локоть отхватят», – любила повторять она, но Лизмей