Ночь в замке - Вероника Генри

Это все Дэниел. Он разрушил мою уверенность в себе, заставил чувствовать себя никчемной. Я ощущала себя униженной и не заслуживающей ничего хорошего. Во мне не осталось никакой воли к сопротивлению, ни капли моей былой жизненной энергии. Я попросту погасла. Последнее, чего мне хотелось, это увидеть потрясение во взгляде Реми, когда, узнав меня, он задастся вопросом, как я могла до такого докатиться.

Я рассеянно жевала уголок круассана, обдумывая нашу случайную встречу. Я подозревала, что она не останется единственной. Барль – городок маленький. Я не собиралась ездить за едой за тридевять земель. Почему я должна? Нет, мне просто нужно морально подготовиться к следующему разу. Позаботиться о том, чтобы быть на высоте, когда это случится снова. Она же никуда не делась, сказала я себе, та смешливая загорелая сексуальная девушка двадцати трех лет. Нужно просто извлечь ее наружу, отряхнуть от пыли и вернуть обратно на пьедестал, чтобы она могла встретить Реми с присущими ей дерзостью, смелостью и во всем блеске.

Но если я хотела вернуть себе себя, сперва нужно было кое-что сделать. Я прочитала черновик адресованного Дэниелу письма, которое составил Саймон Левин. Он излагал в нем требование вернуть мне сумму, полученную от родителей, прежде чем делить выручку от продажи дома. К нему было приложено заявление моего отца о том, что эти деньги всегда предназначались мне и моим детям. Саймон сказал, что это усилит мою позицию. Каждый раз, когда я смотрела на письмо, мне становилось тошно. Оно было таким окончательным, таким хладнокровным, к тому же меня пугала реакция Дэниела: когда что-то было не по его, он мог взорваться. Но я не намерена была позволять ему и дальше мной помыкать. На кону стояло мое будущее, а мое требование не было нерезонным. Ни в малейшей степени.

Я взяла телефон и начала набирать письмо Саймону:

Я ознакомилась с черновиком письма и была бы Вам очень признательна, если бы Вы отправили его Дэниелу, когда сможете…

Потом нажала «Отправить» и с чувством выполненного долга сунула в рот остатки круассана. Я очень старалась сохранять твердость, не впадая при этом в мстительность, все-таки он был отцом моих детей, но это была битва, которую я была намерена не проиграть.

Я бросила взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида и отметила, что глаза у меня блестят почти так же, как прежде, а на щеки вернулась краска. Высоко подняв голову, я выехала с парковки, на мгновение притормозив, чтобы пропустить вперед темно-синий глянцевый джип. При виде водителя, чьи глаза были скрыты за темными очками, а локоть покоился на кромке открытого окна, сердце у меня снова екнуло.

Реми.

На этот раз я кивнула в ответ на небрежный взмах рукой в знак благодарности. Интересно, он меня вообще видел? А если видел, то узнал или нет? А если узнал, что подумал? Помнил ли он ту нашу ночь так же ярко, как помнила ее я?

Глава 9. Конни

Это было долгое жаркое лето – лето, проведенное мной в шато Виллет. Привычная к капризной погоде Англии с ее дождями, перемежаемыми то холодом, то теплом, то редкими набегами пекла, которые прекращались столь же резко, как и начинались, и становились отдаленным воспоминанием, я наслаждалась постоянной жарой Прованса. Здесь солнце прокаливало все мои косточки до единой. Оно заставляло меня выскакивать из постели утром, и, хотя я научилась не жариться на солнцепеке днем, все равно старалась выжать максимум из каждой солнечной капли.

Работы было невпроворот, июль и август в шато – самое горячее время, посетители шли потоком. Некоторые останавливались только на ночь, как в «Ночи в шато» изначально и предполагалось, но тут было так божественно, что многие задерживались дольше, и вскоре идея «одной ночи в шато» отмерла как бы сама собой. Концепция непринужденной домашней вечеринки оказалась попаданием в яблочко, и люди возвращались сюда год за годом. Разумеется, атмосфера непрекращающегося праздника возможна лишь при условии, что за кулисами все работает как часы. Лизмей с Пирсом превратили гостеприимство в высокое искусство, но никто из нас ни на секунду не мог расслабиться. И вскоре я узнала, что быть милой с людьми постоянно с утра до ночи – это очень тяжелый труд.

Тем не менее мне там нравилось. По сравнению с той работой, которой я занималась в Лондоне, с ее токсичной офисной политикой, выматывающей социальной жизнью и постоянной подковерной грызней, это был настоящий рай. Здесь я, по крайней мере, могла быть собой. Мне нравилась моя комнатка на верхнем этаже башни, мне нравился бассейн, где время от времени я могла окунуться после долгого рабочего дня. Мне нравились даже льняные платья, которые мы купили с Лизмей на рынке. Они превратились в нашу ежедневную униформу, в сочетании с эспадрильями: на плоской подошве – чтобы бегать по делам днем, и на платформе, с ленточками вокруг щиколоток – для ужина.

Что же касается еды, даже простейший салат из спелых помидоров в оливковом масле приводил меня в экстаз. Я не представляла, как смогу вернуться к пресной и безвкусной английской пище после того, как все лето каждый день ела солнце на тарелке. Глянцевые баклажаны, бархатные персики, золотистый лук – вскоре я научилась позволять ингредиентам говорить самим за себя. Готовить уверенно – значит делать меньше, а не больше.

Разумеется, я знала, что по соседству с нами располагается виноградник, поскольку мы подавали их розовое вино в качестве домашнего – оно было доступно в любое время дня и ночи, бесплатно. За более изысканные напитки из погреба Пирса нужно было платить отдельно. Розэ, впрочем, было отменное – бледно-розовое, легкое, с клубничными нотками. Я с нетерпением ждала возможности выпить бокальчик на исходе дня, когда с приготовлениями к ужину было покончено. Меня всегда приглашали к столу, поскольку я хорошо умела поддерживать беседу и делать так, чтобы гости общались между собой.

Реми я впервые увидела, когда он привез нам с виноградника новую партию вина. Я обрабатывала в кухне зеленую фасоль, когда он появился на пороге. Мне в глаза бросилась густая грива темных волос, сильные загорелые руки, без труда удерживавшие два ящика с вином, и длинные крепкие ноги, выглядывающие из штанин обрезанных выше некуда джинсов.

– Bonjour. – Он широко улыбнулся мне, потерявшей дар речи. На нем были солнечные