Два лица смерти - Эжен Марсэль

Уклонившись от кросса, я оказался за его спиной, прижал к себе мертвой хваткой его плечи и с большим наслаждением провел лезвием бритвы по шее. В этот момент я расплылся в, пожалуй, самой счастливой улыбке. Предсмертные хрипы ублюдка растворились в звуках великолепной музыки «Нирваны». Подпевая Курту Кобейну, я отпустил жертву, слегка подтолкнув ее ногой в спину. Дон упал, и его кровь, растекаясь по полу, стала медленно поглощать следы насилия над Авой.

Мне почудилось, что кто-то поет. Сначала песня была едва уловимой, но с каждым мгновением нарастала. Я услышал в ней радость викинга, когда его боевой топор с громким хрустом врезается в череп врага; исступленный смех матери, отомстившей за смерть своего ребенка; звон мечей крестоносцев, поражающих в самое сердце безбожников. Все слилось в величавую песнь убийц. Я понял: это поет бритва — орудие, очищающее мир от людской плесени. Она снова почувствовала вкус крови и возликовала, выполнив свое предназначение. Воздух вокруг меня заискрился. Чем громче звучала ария бритвы, тем сильнее становилась головная боль. Достигнув апогея, она стала запредельной. Мне казалось, что кто-то выдавливает мне изнутри глаза. Из носа потекла тонкая струйка крови, кости затрещали, причиняя невыносимые страдания. Я закричал, не в силах больше терпеть.

— А-а-а!!! Плевать, что меня кто-то услышит, пусть это прекратится!!!

Реальность исчезает. Вместо роскошной квартиры сына прокурора я стою посреди кухни небольшого коттеджа. Обстановка выглядит непривычно, будто я внутри старого кинофильма пятидесятых годов. Теперь я смотрю не на безжизненное тело Дона, а на труп молодой мулатки лет шестнадцати с перерезанным горлом. Кровь все еще капает с бритвы у меня в руке. Несмотря на сожаление, я крайне возбужден и сбит с толку столь противоречивыми эмоциями. Человек, внутри которого я оказался, опускается на одно колено перед девушкой, перекладывает бритву в другую руку и окровавленной ладонью закрывает глаза, оставляя на них багровые пятна. Я чувствую, что он обнажен под халатом, залитым кровью, а его волосы все еще влажные. Видимо, жертва пришла, когда он совершал утренние процедуры.

Мужчина встает, вытирает бритву о кухонное полотенце, которое после небрежно кидает на лицо девушки. И тут я понимаю, что убийца испытывает вовсе не сожаление, а досаду. И еще — брезгливость. Вдруг он произносит:

— Что же ты наделал, Том? Как теперь убрать всю эту грязь? Сару совсем не обрадуют пятна крови на ее идеально чистом полу. — Он запускает пальцы себе в волосы, что-то обдумывая. — М-да, придется потрудиться, чтобы вернуть кухне ее прежний блеск.

С этими словами он откладывает бритву, открывает ящик и достает топор для разделки мяса. Покрутив в руке секач, он снова отрешенно смотрит на тело, как на кучу мусора, потом на свои руки и, захватив бритву, идет в ванную комнату.

Посмотрев на себя в небольшое зеркало, он видит, что одна щека чисто выбрита, а другая покрыта мыльным раствором. Тихо насвистывая, он тщательно моет руки и продолжает бриться, будто не существует никакого трупа в его кухне.

Меня же поражает вовсе не это. В зеркале отразился мужчина лет сорока, и его лицо я знаю как собственное. Да, он лет на двадцать моложе, чем во сне, но я не могу не узнать его. Это Том Слаер собственной персоной, мое предыдущее воплощение.

Едва пришло это осознание, меня силой вышвырнуло из его тела, и я вернулся в свое время. Блоки, удерживавшие воспоминания, рассыпались, и информация хлынула в мозг, как вода в открытый шлюз. Флешбеки сменялись со скоростью звука, мелькали картины из прошлого — не только из предыдущего воплощения, а отовсюду разом. Я увидел еще молодой дуб; индейцев, поющих ритуальные песни вокруг костра; демона, заключающего договор с мужчиной, в глазах которого — пустота; вереницу трупов как дань за вечную жизнь; свои детские годы вместе с Авой.

Но главное — я понял, что был вовсе не благородным полицейским, страдавшим от чувства вины, а серийным убийцей, тем самым, которым так восхищался старик-индеец. Я… нет, он, Чистильщик, — законный владелец бритвы, а девушка-мулатка — не просто случайная жертва Тома, а его незаконнорожденная дочь.

— Как?! Как я мог не видеть того, что лежало на поверхности?! Как мог настолько сильно обманывать себя?! — в отчаянии закричал я и от переизбытка эмоций и новой информации потерял сознание.

***

В отключке, как оказалось, я провел недолго. Часы показывали половину четвертого ночи. Близился рассвет.

«Хорошо, что сейчас зима и светает позже. Надо срочно уходить. Но вначале решить, что делать с трупом Дона. Оставить как есть? Сымитировать ограбление? Хм, тут наверняка есть чем поживиться… Или воспользоваться только что обретенным опытом предыдущей жизни — разрубить тело на части и выкинуть на свалку, где ему самое место? Последний вариант — наиболее удачный, но у меня мало времени, скоро настанет утро. Да и шнырять по улицам Сиэтла с мешком, в котором разделанный труп, — это самоубийство. Что же делать?..»

Больше всего мне сейчас хотелось свернуться у подножия старого дуба и хорошенько обдумать полученные сведения о своих воплощениях. Мне было жизненно необходимо все переварить и разложить по полочкам, желательно в хронологическом порядке, а не оставлять в хаосе.

Голова до сих пор болела. «Нужно срочно принять аспирин. Заодно поищу что-нибудь ценное и устрою бардак. Раз избавиться от трупа сейчас не успею, значит, остается вариант с ограблением».

Таблетки я нашел в шкафчике над раковиной, принял одну и стал методично обыскивать квартиру. Сначала, кроме денег, распиханных везде где можно, я ничего интересного не обнаружил. Баксы я присвоил, рассудив, что мертвому они больше не нужны.

И тут я вспомнил, что, когда искал собутыльников Дона, в хозяйской ванной комнате наткнулся на кое-что интересное — на туго набитые небольшие пакеты с белым порошком. Не надо быть умником, чтобы понять, что это. Находка навела меня на отличную мысль: «Не буду имитировать ограбление. Оставлю отраву возле трупа — посмотрим, как родители Дона будут ужом извиваться, лишь бы эти маленькие пикантные подробности жизни сына не попали в прессу».

Довольный придумкой, я продолжил изыскания. В спальне, в одном из ящиков комода, под стопкой одинаковых хлопковых носков, я наткнулся на маленькую бархатную коробочку от известного ювелирного бренда. Тут же лежала фотография Дона, обнимающего холеную брюнетку. В ней я узнал дочь помощника мэра Сиэтла. Я понял, что там, еще даже не открыв коробочку, — кольцо. Не исключено, что помолвочное. Не выпуская из рук доказательство подлой натуры бывшего парня Авы, я вернулся в комнату с трупом.

— Ах ты чертов ублюдок! — заорал я и снова начал что есть сил пинать теперь уже мертвого Дона. — Тебе показалось мало обманывать сестру и заставлять ее верить в то, что ты ее любишь, — ты к тому же захотел растоптать ее репутацию, унизить самым мерзким из возможных способов! Она же обожала тебя, а ты ее подложил под своих дружков!

До этого момента я считал, что больше не испытываю сильных чувств к Аве. Что убийство ее обидчика — просто мой долг брата, раз отец побоялся отомстить за дочь. Но в свете последних событий и новой информации я понял, что инстинктивно руководствовался совершенно иными мотивами. Ава — часть меня, часть моей души, и это не сможет изменить ничто и никто, даже она сама. Да, я не в первый раз живу на свете, но стал первым, кто осознал