Зарубежный детектив-2026-13. Книги 1-10 - Мишель Бюсси

– Полицейские постоянно этим занимаются – расковыривают чужие раны в поисках ответов. Это больно. Нужно быть очень аккуратным и делать это медленно. Как на археологических раскопках, где все настолько хрупкое, что приходится использовать кисточки вместо лопат. Но знаете, что я вынес из этого опыта?

– Расскажите мне.

– Ничто не исцеляет рану лучше, чем возможность получить ответы на все мучающие тебя вопросы и поставить точку.

Талия Белмонд некоторое время пристально на меня смотрит.

– Включая вашу собственную?

Я ничего не отвечаю.

– Бросьте, мистер Кирс. Думаете, я не знаю, что у вас есть личная заинтересованность в том, чтобы найти ответы?

– Да, она у меня есть, – признаю я. – Возможно, вы и правы. Возможно, это мне необходимо получить ответы на все мучающие меня вопросы и поставить точку.

– Кажется, это необходимо нам обоим, – произносит Талия. – Так что валяйте, задавайте ваши вопросы.

Я тут же бросаюсь в омут с головой:

– Вас ведь не было дома в ту новогоднюю ночь, верно?

– Это так.

– Можете сказать, где вы были?

– Я была в Чикаго. Отца только что положили в хоспис, и я хотела побыть с ним.

– Ваш муж не полетел с вами?

– Нет, он остался дома.

– Он пошел куда-нибудь отмечать?

– Он был дома.

– Это был конец тысячелетия. Тысяча девятьсот девяносто девятый и все такое. Вас наверняка засыпали приглашениями на вечеринки. До того как вашего отца положили в хоспис, вы планировали куда-нибудь пойти?

– Какое это имеет значение? – Прежде чем я успеваю пуститься в объяснения, что, возможно, кто-то мог счесть, что в доме в новогоднюю ночь никого не будет, Талия вскидывает руку в упреждающем жесте. – Мы с Арчи не отмечаем Новый год. Мы никогда никуда не ходим в новогоднюю ночь. И даже, пожалуй, гордимся этим. Как правило, к полуночи мы уже крепко спим. Но в тот год Арчи немного беспокоился из-за проблемы двухтысячного года. Помните, сколько было связанных с ней страхов?

Я киваю:

– Никто не знал, как поведут себя компьютеры, когда год в дате сменится с тысяча девятьсот девяносто девятого на двухтысячный.

– Совершенно верно. Поскольку в датах год иногда обозначали двумя цифрами, а не четырьмя, были опасения, что компьютерные системы не смогут различить тысяча девятисотый и двухтысячный годы и сойдут с ума, и тогда во всем мире начнется хаос, отключения электричества и все прочее в том же духе. Мы не делали запасов всего необходимого, как некоторые, но Арчи остался дома на всякий случай, чтобы, если что-нибудь пойдет не так, быть рядом с детьми. Как только стало понятно, что никаких ужасов не происходит, Арчи сел на самолет и прилетел ко мне.

– Вы не помните, в какое время он приземлился?

– Нет, простите. Очень поздно. Часа в три, в четыре утра? Помню, что, когда проснулась, он был в постели рядом со мной.

– Где вы останавливались?

– В гостинице «Четыре сезона», кажется, – отвечает Талия, но я вижу, что мои вопросы уже начинают ее раздражать. – Неужели это настолько важно?

Это вообще не важно.

– Вы пробыли в Чикаго еще несколько дней?

– Да. А потом состояние отца стабилизировалось, так что мы вернулись домой.

Мне известно, что ее отец умер три недели спустя. Незачем поднимать этот вопрос.

– Можно, я быстро отвечу на все остальные ваши вопросы сразу? – говорит она. – Нет, мне не казалось, что что-то не так. Я была сосредоточена на отце. Виктория могла не выходить с нами на связь по несколько дней. В этом не было ничего необычного. Томас тоже не выходил с нами на связь. Дело было двадцать пять лет тому назад. У меня тогда еще не было мобильного телефона. Я одна из немногих, кто не заводил его до последнего. Я не любила мобильники уже тогда и еще меньше люблю теперь. Арчи, возможно, говорил вам, что он получил несколько сообщений с номера Виктории. В одном было написано «С Новым годом!». Он показывал его мне. Томасу пришло от нее точно такое же.

– И когда вы начали волноваться?

– В этом-то и загвоздка.

– В чем именно?

– Я позвонила Виктории на мобильный третьего января. Она не взяла трубку, но опять-таки тогда были другие времена. Никто из нас не носил телефон при себе постоянно. Поэтому я ничего такого не подумала. Я больше переживала из-за отца. Я хочу сказать, обыкновенно кажется, что подобные вещи обрушиваются на тебя внезапно. В моем случае это не так. Беспокойство нарастало постепенно. Сначала какой-то маленький зудящий червячок, потом беспокойство переросло в тревогу, а потом и в легкую панику. Но даже когда мы пошли в полицию, я не была до конца уверена, что это стоит делать. Виктория могла вести себя очень независимо, иногда даже вызывающе. Я думала, что она с кем-нибудь познакомилась и на несколько дней ушла в отрыв. Или зависла где-нибудь у подружки, про которую мы не вспомнили. Вы, наверное, думаете, что уж мать-то должна была бы понять, что что-то не так, да? Почуять неладное каким-то шестым чувством. Нет, я ничего такого не почуяла. Или была слишком занята своими переживаниями. А может, это какой-то защитный механизм и на самом деле я подсознательно знала правду, но старательно отгораживалась от нее.

От Талии волнами исходит ощущение вины. Я не вижу смысла играть на ее чувствах. Судя по всему, сообщения родным отправлял похититель Виктории или же каким-то образом вынуждал ее сделать это. А потом в какой-то момент сообразил, что местонахождение телефона можно отследить, поэтому перестал их отправлять и, возможно, избавился от телефона. Тем не менее это был хитроумный ход. Благодаря ему родные Виктории заволновались не сразу, а к тому времени, когда они обратились в полицию, никаких концов уже было не найти.

– Что-то еще? – говорит она.

– Вам не покажется странным, если я сейчас попрошу вас переместиться на одиннадцать лет вперед, в тот день, когда она вернулась домой?

Талия улыбается:

– Самую капельку.

– Прежде чем я это сделаю, позвольте задать вам еще один вопрос: за эти одиннадцать лет не происходило ничего такого, что могло бы пролить свет на произошедшее?

– Ничего, – быстро отвечает она. – Большую часть времени я просто ничего не чувствовала. Очень странное ощущение. Я никогда не забывала о дочери. Ни на секунду. Каждое утро ты просыпаешься и не можешь поверить, что это твоя жизнь. Что нужно вылезти из постели и идти чистить зубы, а потом, через год-два, к тебе понемногу возвращается аппетит, и бывают дни, когда ты чувствуешь себя почти нормально, снова кажешься себе почти живым человеком, а потом вспоминаешь, что она до сих пор не нашлась, и вдобавок к своей каждодневной боли начинаешь еще ненавидеть себя за то,