За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

цифры. Можно подумать — номера телефонов. — Так, 12 августа изъяты деньги в народном банке в Москве; 18 августа — в отделении банка на Большой Дмитриевке; 29 августа — экс в Туле, взяли кассу патронного завода — три миллиона четыреста восемьдесят рублей.

— Вот это размах!

…Розанов сковал волю Романовской. Невысокого роста, но плотно сбитый, черный, горбоносый, с немигающим тяжелым взглядом будто свинцом начиненных глаз, он просто парализовал инициативу Ганны. В нем чувствовалась огромная сила. Ганна сняла комнату через улицу от квартиры Никифоровой. Домохозяйке отрекомендовалась музыкантшей. Оно так и было. Ганна отлично играла на пианино.

Как-то вечером, пренебрегая всякими там светскими условностями, Розанов, можно сказать, прямо ввалился со свертком в руках в ее комнату. Он довольно бесцеремонно развернул сверток, извлек из него бутылку красного вина, поставил на стол и потребовал закуски.

— А если ничего нет — обойдется и так, — тут же присовокупил он. — Была бы в ходу рюмка. — И, наливая вино, кивнул ей: — Слышал я о вас. Из обиженных, как и я, грешный.

— Вы? — не поверила Ганна. — Не похожи вы на обиженного.

— Судьбу свою хочу выправить. Как и вы. Отгадал?

— Отгадали.

— Вот так-то.

Помолчал. Достал портсигар, серебряный, с монограммой. Не спросил, а предупредил:

— Буду дымить.

— Пожалуйста. Я тоже балуюсь иногда.

— Тогда прошу! За компанию.

Закурили. Он выпустил изо рта дым кверху сквозь усы. Они свистели. Это было забавно. Стал неторопливо рассказывать про своего кумира Махно.

— Прав батька. Какая ж это революционная свобода личности, когда на тебя давят со всех сторон: то штабу фронта подчиняться, то комиссары гнут свою линию. А там из Москвы директивы. Какой же это революционный порядок? Батька по-своему повернул… Никаких давлений сверху. В селе — выборная власть. Кто люб, того и выбирай. Неугоден стал — вали его к чертовой бабушке. Дай выход инициативе каждого гражданина. Это и есть настоящее народовластие. Никаких там партий. Никаких установок. Живи сам по себе, как душа просит. Вот и программа вся. У батьки более 20 тысяч войск. Туда подамся. Простора душа просит. Здесь ведь по острию тоже ходим. Особенно после того взрыва. Чекисты активизировались. Идут почти по следу. Того и гляди за шиворот возьмут. А тут еще эти барабаны.

— Какие барабаны? — не поняла Ганна.

— Листовки, газеты… Разве не барабаны? Кричат, гремят. Так и зазывают на след…

Ушел поздно…

А потом он приходил каждый вечер. Нетерпеливый, иногда молчаливый и угрюмый, но всегда ненасытный и падкий на нее. Она боялась и ждала его. Беспокоилась, когда он почему-либо опаздывал. Боевики в те дни обдумывали взрыв Кремля. Проговорился как-то Розанов в порыве откровения.

И вдруг — провал.

Ганна только что вышла в садовую беседку. Неожиданно, где-то в домике Никифоровой, раздались раз за разом несколько глухих выстрелов. Ганна замерла. Кто-то царапнул носками сапог забор и, перевалившись через него, плюхнулся на куст смородины и замер.

А Ганна стояла у беседки, боялась пошевелиться. «Если он уходил, значит, он не мог быть чекистом. Значит, он свой человек и ему надо помочь».

— Кто вы? Вам помочь?

— Ты? — раздалось от куста. — Это ты, Ганна?

Она узнала его.

— Все! Убит Казимир. Схвачен Дямин. Надо уходить. Ты поедешь со мной в Винницу.

Уже потом узнала, что Казимир Ковалевич — это один из руководителей подполья.

Да и Дямина она вспомнила. В Виннице повстречались, где она подожгла пакгаузы. Он работал в какой-то торговой организации. Был доволен службой. Они сидели в чайной. Дямин грыз соленый сухарик и смеялся, довольный, расслабившийся.

— А помнишь, Розанов, дурни какие были, а? Подумать ведь, на кого руку-то поднимали!

— Н-да, — тянул Розанов и старался не глядеть на собеседника.

— Ну не правда, что ли? Вот меня взяли тогда, и я подумал: дурень ведь. За какие идеи страдать буду? Взял и раскаялся. И про дачу им выложил, и про всю организацию. Простили! Отпустили с богом. Иди, трудись мирно на благо всего народа. Ну а вы как? Жена? Ай-яй, и не знакомить с такой очаровательной женщиной.

— Жена.

— Тут и живете?

— Да нет. Только, можно сказать, с поезда.

— И небось жить негде, а?

— Пока действительно так. На птичьих правах.

— Так пошли ко мне. И никаких разговоров. Ни-ка-ких! У меня своя хата, сад. Жена рада будет. Поживете, а там видно будет… Ну?

— Пошли, Ганна? Все же старый товарищ… Ну спасибо тебе, брат, а то мы уж и пригорюнились.

— Старая хлеб-соль не забывается, — хлопнул портфелем по столу Дямин. — Так-то! Поехали. Тут недалече. Прямо за вокзалом, у ручья… У нас как в деревне — благодать!..

Где-то у того ручья Розанов и стукнул его рукояткой нагана в висок. Выхватил у него портфель и сунул труп головой в воду.

— Мразь продажная! — глухо проговорил он, пряча под мышку оружие. — И тебя это почти не волновало, Ганна. Правда?

— С предателями в жалейки не играют, — жестко сказала Ганна и испугалась: не слишком ли громко она сказала? Осторожно огляделась: кажется, никто в этом пьяном гаме не обращает на нее внимания. Успокоилась. Налила снова вина. Изменилось ли что за эти годы? Боль за потерянное не утихла, не притупилась, а стала, казалось, еще острее. Ненависть усилилась. Со злорадством думала о том, что происходит с Россией. Нэп возродил пауков. Повылазили из щелей Титы Ти-тычи. Ухватились за свои пироги. Сытно, пьяно. Рысаки на улицах появились. Зашумели бары и пивнушки. Баранки — связками у лавчонок частников. Колбасы. Око-роки. К довольству, сытости идет дело. Кажется, промахнулись большевики. Наступает прежняя Русь, кабацкая. Куражливая. Разве остановить частника, этого клеща? С кровью только отдерешь. Значит, на попятную? Ха, марксисты! Социализм, бесклассовое общество… А он вот он, как упырь, этот прежний класс, и прет, прет. Может, все это к лучшему? О каком социализме речь? Вот так от бара, ресторанчика, с колокольным звоном и придет старое, купеческое. Вернутся в свои поместья прежние хозяева, и все станет на место. Как было. Тогда зачем столько лет борьбы за истинную революционную свободу? А как же с этим новым классом быть — с чиновниками-большевиками? С этой новой элитой? Смириться? Голову под крыло? Нет, нет, господа-товарищи. Такое не прощается. Надо разоблачить громогласно их политику. А ты, Антон, против барабанов. Нужны они. Как бы в пору сейчас! В самый расцвет нэпа. А может, листовочку прямо от руки написанную, а? Нет, у тебя серьезней, Ганна, дело. Насторожить гепеушников?

Нашел ли в Харькове нужных людей Антон Розанов? О связях сообщил вскоре условленным письмом. А ей задание: подготовить группу верных людей. Объекты № 1 для террора: секретарь