За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— Пойду, — поднимаясь из-за стола, кивнул Лешка.

— Погоди, — вскочила Лена. — Я счас. Гимнастерка-то небось высохла. Рубелем ее покатаю.

Вечером того дня состоялся сельский митинг, на котором Чугуев огласил постановление Советского правительства об амнистии участникам банд, добровольно сдавшим оружие и вернувшимся с повинной в Советы. Тут же был избран сельревком, в который по рекомендации Чугуева была введена и Елена. Многие из сельчан встретили это выдвижение с недоверием — а как же братец ее?

— Не волнуйтесь, — сказал Чугуев. — Разобрались в ЧК.

А утром горожан проводили до ближайшего железнодорожного разъезда сафроновские ребята.

Граньке Лешка посоветовал передать своего коня — Орлика — Ахмету:

— Никто так из нас не любит коней, как Ахмет, а его Воронко сломал копыто.

— Не конь — аргымак! — горящими глазами осматривая Орлика, причмокнул Ахмет. — Со мной не пропадет… Сам кушай — ему кушай. Сам пей — ему давай… Сам не кушай — ему кушай.

Гранька, подозрительно сморкаясь, все почему-то отворачивался и смотрел куда-то в степь. Услышав последние слова Ахметки, Гранька, не скрываясь уже, вытер рукавом полушубка нос и припал лицом в гриву коня.

— Моя это понимает… Моя понимает… — растроганный, скороговоркой проговорил Ахмет. — Настоящий человек шибко коня любит. Большой человек будет… Не беспокойся: Ахметка погибай, коня выручай. Такой закон есть. Не беспокойся.

…Вот и полустанок позади. Товарные вагоны, толкая друг друга, шарахались из стороны в сторону, громко выстукивая свои позывные на рельсах: тра-та-та-трах-трах… тра-та-та…

Гранька угрюмо смотрел в степь. Там, то выныривая из-за кустов, то вдруг пропадая среди них, мелькала группа всадников. Вот их поглотил овраг.

Гранька тяжело вздохнул.

…Никто из ребят — ни Лешка, ни Гранька — и не предполагали, что эти последние часы, проведенные ими вместе, надолго разведут их пути в разные стороны. Гранька вернулся в Воронеж победителем. Он не только успешно выполнил боевое задание, но и привез добрый «трофей»: вместе с ним двое бойцов из отряда Черненко этапировали в ЧК Отвалова-Коровина, добивавшегося связи подпольного центра офицерского контрреволюционного заговора с бандой Матроса. А через месяц, в мае, Гранька включился в новую операцию с группой чекистов по обезвреживанию валютчиков и спекулянтов.

…Между тем Лешка вернется в город в том же мае месяце в составе кавалерийского дивизиона, но Граньку уже не застанет, а через несколько дней их дивизион вольется в одну из чекистских частей, по тревоге будет погружен в эшелон и отправлен в далекую, неизвестную Фергану на ликвидацию басмаческих банд. И не раз и не два придется Лешке обагрить свою шашку кровью в жарких мимолетных схватках с бандитами Джунаид-хана и Ибрагим-бека под Хивой и Бухарой, сражаться под Ошей и Кокандом с бандитами Усмана Алиева. В последнем бою с басмачами Вахманкула снимет его с седла вражеская пуля, и будет отправлен он на излечение в Семиречье.

Почти четыре года не был Лешка в родных краях. Тосковал по светлым плесам тихого Дона и речке Иню-тенке. Виделся ему город, вымытый дождями, обласканный солнцем, уютный и красивый. Всего одну весточку и получил он от Граньки за все эти годы. Похоже, не было у парня времени, чтобы обстоятельно рассказать о своем житье-бытье. А видать, обрадовало его письмо Лешкино, которое он отправил из Семиречья. Столько упреков наговорил и от себя, и от тети Капы, и от Маши. А как было писать Лешке, когда он, будто перекати-поле, сегодня здесь, а завтра — там. И есть ли у той пустыни обратный адрес?..

«Служу там же, — пишет Гранька. — Работа всего забирает без остатка. Нэп дает нам прикурить. Знал бы ты, сколько поганых грибов повылезло наружу. На днях «Черную биржу» прихлопнули. Шум был большой. Ты давай быстрее поправляйся, Леш. Я тоже, брат, истосковался по тебе. Тетя Капа прихварывать стала… Маша в больнице работает. Все мы тебя ждем не дождемся. Вижу часто Наташу Ишутину. Она в горкоме комсомола орудует. Про тебя спрашивала. А старик Мироныч, батька ее, сильно сдал, но паровоза своего не бросает. Степана Чугуева в губком партии взяли. Встречаемся иногда. А позавчера, кажется, показал ему твое письмо. Обрадовался. «Объявился-таки, — говорит. — Ну, молодец… Такие парни зазря не пропадают. Тереби, — говорит, — его, тереби, чтоб до дому возвращался целехоньким».

Так что давай, Леха, кончай отлеживаться и приезжай домой».

Наизусть Лешка выучил то письмо, да разве в его желании дело! Вот что-то не совсем уверенно левая рука себя чувствует. Забросишь ее за голову — тут же в лопатке заколет. И жаловаться вроде бы ему неудобно как-то врачу, а придется, потому что черт ее знает, как она поведет себя в гражданке. Рука-то и задержала его еще на целых полтора месяца.

— Ну как, Алексей Иванович? Доволен ремонтом? — смеется главный хирург на обходе.

— Еще бы, доктор, — смущенно улыбается Алексей.

А смутило скорей всего это самое «Алексей Иванович». Всем сердцем он уже летел из госпиталя. Но пустят ли еще?

— Отлично, — говорит доктор. — Завтра на комиссию, — кивнул он своему ассистенту.

А на комиссии решили «демобилизовать в запас».

— Счастливой дороги вам, товарищ Сокол… Постарайтесь не попадаться больше на пути вражеской пули!

— Постараюсь, — заверил хирурга.

А что еще скажешь? Получил он свою шинельку кавалерийскую, буденовку, сапоги с отчаянным скрипом, подхватил свой фанерный некрашеный чемодан — и на вокзал. И снова — Воронеж.

Конец первой части

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НА ОСТРИЕ НЕЗРИМОГО ФРОНТА

ГЛАВА 1

Ганна Романовская росла красивой девушкой. Смуглая, огромные глаза с таинственной поволокой — она не зря была кумиром женской гимназии. Горда и резка в суждениях, честолюбива. Это слегка отпугивало от нее многочисленных поклонников и создавало вокруг ее имени таинственный ореол.

Ганна считала, что рождена для большого подвига, и все ждала своего звездного часа. Училась легко. Увлекалась музыкой и… политикой. В своей комнатке она повесила на самом видном месте портрет Софьи Перовской, написанный неизвестным художником.

— Уберите, милая… Чтоб и духу ее здесь не было, — увещевала перепуганная насмерть прыщеватая немка-гувернантка.

— Это мое дело! — упорствовала Ганна. — Я преклоняюсь перед ее смелостью.

— Преклоняться перед государственным преступником…

— Перед человеком.

— О боже!.. А ну как дойдет до директора? До папеньки вашего? Да вы убьете его!

— Мой папенька демократически мыслящий человек. Он на могилу Герцена цветы возлагал в присутствии полиции.

Спор с гувернанткой продолжался недолго. Ганну вызвали к директору и велели принести портрет.

— А теперь объясните: где вы раздобыли