За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

Помялся парень, но брюки взял. В эти дни, на масленке, и появился в селе городской коробейник Коровин. Он приехал на заморенном коне, запряженном в — старые крестьянские розвальни. Молодой тонконогий конь. с длинной шеей и маленькой сухой головой по всему было видно тащил непривычную упряжку. Он еле перебирал ногами. Граньке показалось, что видел такого коня в городском цирке…

Коровин торговал мелочью, которой так не хватало в деревне: иголками, пуговицами, нитками на настоящих шпульках, лентами, наперстками, бусами, маленькими круглыми зеркальцами. Торговал в обмен на яйца, масло, семечки. Было у него куска два цветастого ситчика, за который он просил только хлеб или пшено.

Его попеременно зазывали на ночевку. Торговец не отказывался. Как-то Елену у колодца встретила соседка.

— Слышь, — говорит она по секрету. — Торговец-то, видать, не простой.

— Что так? — насторожилась Елена.

— Про Петра, твоего братца, спрашивал. Друг, говорит, был на фронте. В одном окопе, говорит, вошей кормили.

— Ишь, купец нашелся, — рассердилась для виду Елена. — Разъезжает, а того и не видит, что Петро и сейчас тех вошей кормит.

Соседка сочувственно поддакнула ей.

Елена передала этот разговор Граньке. Тот сам догадался, что крутится этот Коровин со своими бусами да иголками неспроста. Не похож он на коробейника.

— И я так же думаю, — согласилась с ним Елена. — Ездить под носом у банды ни один спекулянт не рискнет. Кто же он? По какому делу?

— Подождем. Если «оттуда», от наших — даст сигнал. Должен дать!

Однажды «коробейник» встретил Елену, когда та вышла из дома.

— Тпрру! — натянул он вожжи. — Ты что ж, красавица, товаром моим не интересуешься, а?

Соскочил с саней, к ней подошел.

— Ну здравствуй, Елена Гурьяновна. И ведь не привечает городских людишек. Ай-яй-яй! Сама ведь столько годков в городе прожила!

«Ну кто же ты? Кто? — металась мысль… — Свой или враг?»

— Не встречала я вас в городе, — холодно сказала Елена.

— А у меня к тебе просьбица… Может, в дом позовешь?

«Ну наконец-то».

Елена повернулась ко двору.

— Гранька!

— Кто это?

— А тут бедолага один… пострадавший от Советов человек. Петруху знает.

— Как же, слышал про Петра, — вздохнул Коровин. — Несчастье с человеком.

Вышел из-под навеса Гранька с вилами.

— Открой ворота-то… Человек просится заехать.

— Спасибо, Елена Гурьяновна. Благодарствую.

— Заезжайте, я счас, мигом… к соседке вот, — и подняла в руке крынку.

Обернувшись еще раз к Граньке, наказала:

— Коню-то брось на ночь.

— Ладно, — угрюмо отозвался Гранька и присовокупил недружелюбно: — Ездют тут… Своей скотине уже оденки заскреб.

— А ты, милай, не скаредничай… бог велел пополам делить.

— Мало ль что он велел, — огрызнулся Гранька и пошел снова к коровнику.

…Вечером Гранька, как всегда, сидел в спаленке Анфисы, читал ей жития святых, а Елена угощала топленым молоком нежданного гостя.

Хозяйка расслышала их разговор.

— Кого это там Ленка потчует? — спросила она, подозрительно вслушиваясь.

— Так, бродяга один напросился, — небрежно бросил Гранька.

— Оттуда?.. Из лесу?

— Нет… Из города будто. Промышляет тут. Бусы да зеркальца разные выменивает на что придется.

Анфиса встрепенулась.

— А нет ли у него, милый, белого материалу?

— Нету.

Анфиса тяжело вздохнула.

— Хорошо бы на посмертную рубаху достать.

— Такого материалу весь город переверни — не сыщешь.

— И то… Времена-то, времена какие… Небось светопреставление начинается. Он не сказывал? Ох-хо. Ну читай, читай, голубь… Все мирские, все грешные дела лезут в голову, прости меня, господи… Читай!

Трое суток прожил у них «городской коробейник». Днем ездил по селу, торгуя своим немудрящим товаром, а вечером возвращался. За чашкой чая вел бесконечные разговоры о трудностях жизни, о тяжелых смутных временах. И нет-нет да заговаривал о «лесных братьях».

— Я не боюсь этого слова… Слышь, Елена? — настороженно щурясь, говорил он. — Что их загнало в лес? Несправедливость — вот что… Вон и твой брат, Петро… Страдалец за народное дело! Да, скажу от чистого сердца — истинный мужик.

Елена отмахивалась от таких разговоров.

— Страдалец! По своей глупости страдалец… — сердито говорила она. — Жил бы как все. А то загордился своими Георгиями, затуманили они ему голову, вот и сломал шею. Не замахивайся на народную власть.

— И это говоришь ты, его родная кровь?

— При чем тут кровь? Мы не дети. Соображать надо, что к чему.

— Эх, Елена, Елена, — вздохнул постоялец. — Смелая ты, решительная. Да и собой привлекательная, а судишь обо всем, как совдеповский выкормыш. Но позволь не верить тебе, а? — Глаза Коровина делались маслеными, он пытался обнять Елену.

— Отцепись, не веришь — не надо, — слабо отбивалась от настойчивого гостя Елена.

— Да, не верю. Мне ведь все известно. А пока извини — прилягу.

Он ложился тут же на деревянной широкой лавке, а Елена уходила в спаленку Анфисы, вполне спокойная, дерзко насмешливая, но стоило ей перешагнуть порог спальни, как ее охватывала непонятная дрожь и волнение. «Кто он? Кажется, теперь ясно, что не от наших. Тогда чего он тут ищет? Кто ему нужен? С какой надобностью?»

Вскоре все разъяснилось. Коровин был в тот вечер зол, взвинчен. Гранька и Елена уже знали от сельчан, что «коробейник» ищет тропку в стан к Матросу. Вот в тот памятный вечер и решил он брать быка за рога.

— Вот что, Елена, — сказал он решительно. — Мне известно: ты хорошо знаешь путь к Матросу. Ты мне его покажешь. — Одутловатое лицо его исказила легкая судорога.

Но Елену трудно напугать. Она тихонько засмеялась и налила себе чаю, забелила молоком, лукаво блеснула в его сторону глазами.

— А что я буду иметь от этого? А?

— Честное благородное слово офицера. Я буду нем как рыба, и… штуку ситца, — выпалил гость, с надеждой глядя на Елену.

Елена вдруг стала суровой, непреклонной.

— Кто вы?

— Я… я уже сказал, — прошептал пораженный Коровин.

— Чекист! — крикнула Елена, вскочив. В руках ее блеснул вороненой сталью браунинг. — Встать! Руки!

Подчиняясь ей, Коровин поднял с готовностью руки и радостно залепетал:

— Милая… милая… Как это ловко! Узнаю, — бормотал он с трогательной нежностью в голосе. — Вот я весь твой, дорогая Елена! Как ты мила! Вот мое оружие, здесь, в левом кармане. Бери, бери, дорогая! Уф! Можно сесть?

— Садитесь, — все еще сурово хмурясь, кивнула Елена. — Откровенно: кто вы и зачем к Матросу?

Коровин вдруг растроганно произнес:

— Вот она, святая наша русская женщина… Вы простите меня, Елена Гурьяновна… Мне трудно… Я так рад… — Он выхватил из френча платок и поднес к глазам. — Извините меня… нервы… столько ведь усилий. Но теперь слава богу… Я все расскажу, все. Простите мою слабость…

И — рассказал.

Гранька