За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

Ганна была оскорблена. Не могла же она в самом деле выдать родного отца, обедневшего помещика, либерала и чудака.

Ее лишили вакаций[1]. Сообщили отцу и на этом скандал замяли. С гордо поднятой головой Ганна приняла наказание.

— Моя Голгофа только началась! — заявила она подружкам.

Так Ганна стала героем дня. Многие из впечатлительных гимназисток мечтали в ту пору о хождении в народ.

— Ганночка, — липли они к Романовской, — ты будешь великой. Мы все пойдем к забитому нуждой простому люду и станем просвещать его…

Это льстило Ганне. Она еще больше уверовала в свою исключительность.

— Мы совершим революцию, — говорила она. — Мы откроем глаза народу. Мы заставим его поверить в светлые идеалы. Но с чего начать?

Как-то одна из подружек по секрету сообщила ей:

— Тебя ждет приятный незнакомец…

— Кто он?

— Красавчик. Кадет.

— Что ему от меня надо?

— О, пустяки, Ганна… Он просто наслышан о тебе.

Не бойся. Он серьезен, как бог.

— Он не сказал, где я его увижу?

— В соборе.

Ганна дала согласие. Может, этот кадет знает, что делать?

Кадет, худенький, с резко вздернутым подбородком и властными движениями, произвел на Ганну впечатление. Ей импонировали его смелость и простота в обращении.

— Меня зовут Сергеем, — сказал он как-то со значением, даже не улыбнувшись, посмотрел ей в лицо холодноватыми голубыми глазами. — Впрочем, это, может, вам и ни к чему… Просто я князь Нечунаев… О вас наслышан много и давно. Хочу свести с моими друзьями…

Они вышли из собора и углубились в сквер.

— Надеюсь, эти ваши друзья не…

— О, что вы! Это порядочные люди. По секрету скажу: председателем у нас граф Б. Я рядовой каменщик…

— Уж не масоны ли ваши друзья? — вскинула она насмешливо брови. — А может быть, Заратустра и прочие?

— И Заратустра, — кивнул он серьезно, делая вид, что не замечает ее насмешливого тона.

— Ах, как это мило с вашей стороны! — воскликнула Ганна, откровенно смеясь. — В наше время и вдруг эти наивные Пьеры Безуховы с беспочвенной философией.

— О! — удивился он. — Вы жаждете действий?

— Не я, а время…

— Против кого? — чуть заикаясь, спросил он.

«Да он же жандарм!» — ужаснулась Ганна, но какой-то непокорный чертик уже вскружил ей голову, она смело посмотрела на него и, краснея, выпалила:

— С деспотизмом!

— Ну, это другое дело, — как-то безразлично произнес он. — Мы тоже за всеобщее благоденствие и равноправие… Вроде оппозиционной партии. — Он понизил голос, огляделся. — Клятву даем торжественную.

— Против кого же готовитесь выступать? — поинтересовалась она, недоверчиво посмотрев на кадета.

— Мы за конституционную монархию.

— За царя, только с конституцией?

— Вот именно. Как, например, в Европе. Посидим? — он указал на беседку.

Ганна согласилась.

— Так вот. Я не боюсь посвятить вас в большую тайну.

— Люблю тайны.

Он помялся немного и, решившись, стал говорить о каком-то инициативном боевом ядре организации.

— Поймите, Ганна… вы ведь тоже дворянка… Нам всем надо действовать сообща, чтобы сохранить свои родовые привилегии… Да, царь туп и бездарен. Двор в трясине. Проходимцы и даже самые настоящие враги России под крылышком нашего самодержца… Мы ограничим его власть. Он будет для проформы подписывать указы и решения сильного правительства.

Он был, похоже, неплохим пропагандистом и оратором, этот кадет. И лицо его, кажется, незначительное, неброское с первого взгляда разгорелось. Нет, он, право же, даже приятен.

— Большевики, меньшевики, эсеры — все они одним миром мазаны: им подай революционный переворот снизу… Они заигрывают с этой серой скотинкой — народом, а лезут к власти. Самые опасные из них — большевики.

— Но, говорят, за ними народ. Им верят. У них самая справедливая программа. Так я слышала, — вставила Ганна. — Как же вы помешаете?

— Мы будем проникать в их организации.

— И это дело боевого ядра?

— Да. Мы будем взрывать изнутри. Уничтожать их вожаков.

Нечунаев предложил Ганне вступить в организацию.

— В это ядро?

— Вам будет по духу… У вас есть все качества. Вы очаровательны. Никто не заподозрит в вас подрывника…

— Но ведь надо же сойтись с этими большевиками… Да и как еще они отнесутся ко мне. Мне надо знать их программу, платформу, что ли…

— Вы талантливы, Ганна… Вам ничего не стоит даже выдвинуться в их среде, — горячо убеждал Нечуна-ев. — Я вам честное благородное слово даю — будете вожаком. Посмотрите на их окружение: сошка трудовая, так называемый пролетариат… Я не говорю о профессиональных революционерах… С ними схватки, да еще публичные, опасны. А вам они поверят. Вы обаятельны, и в глазах ваших — сама честность.

Это было романтично. Идея быть провокатором Ганне понравилась. «Нужно быть гениальным актером, чтобы играть непринужденно эту игру», — думала Ганна. Рискованно? Да, очень. А это как раз и привлекало, отвечало ее честолюбивым наклонностям.

Нечунаев познакомил Ганну с руководителями «тайного общества». Они были в масках. По манерам говорить, держаться Ганна поняла, что ее окружают представители высшего аристократического круга. На нее смотрели с вожделением, как на лакомый кусок, доступный не многим.

…Вскоре в одной из воскресных рабочих школ Саратова появилась молоденькая учительница. А через полгода самый сильный марксистский кружок этого рабочего района был провален. Руководители его арестованы. Вместе с ними была посажена в тюрьму и учительница. Но ей каким-то образом удалось «обмануть» бдительность стражи при поездке в суд. Девушка сбежала и как в воду канула.

Во время войны в 1916 году она оказалась в одной из действующих частей под Карпатами. Это была уже не та наивная гордячка Ганна Романовская.

Офицеры наперебой домогались ее любви. Но она была разборчива, умна, решительна в действиях. У русской военной контрразведки были серьезные подозрения в отношении Ганны… На кого она работает? Но разоблачить ее было нелегко. В те дни, когда русские войска без оружия, без снарядов стали откатываться назад, Ганна исчезла и появилась в Петербурге в роли гувернантки у известного адвоката Жарикова.

Пало самодержавие. К власти пришло Временное правительство. Жариков был вхож на правах друга семьи к самому Александру Федоровичу. Удостоилась знакомства с премьером и Ганна Романовская. Керенский был в ударе. Он много говорил и, захмелев порядком, стал объясняться Ганне в любви.

Он был неприятен до тошноты, этот наполеончик, «спаситель» России. И все же…

А теперь? Воронеж… Обшарпанный бар. Мерзкие морды.

А что же было? Где ты могла бы выйти из игры и спокойно уйти в мирную гавань? Ну, скажем, примириться с насилием личности, уйти, например, в какую-нибудь захолустную школу и наплевать на все и вся. Мало ли беспросветных дур так и поступили! Может, это и есть подлинное служение народу? Разве твоему