Дневник с признанием в убийстве - Людмила Мартова

— Кто там? — повторил стоящий с другой стороны забора Владимир Стрельников. В его голосе не было ни страха, ни раздражения, лишь простое желание получить ответ о личности и целях незваного визитера. — Ну, как хотите.

Снова скрипнул снег под ногами. Папа собирался вернуться в дом, не открывая калитку неизвестному путнику, чьи намерения оставались ему непонятны. Разумная предосторожность? Тюремная привычка никому не доверять? Маша снова вдохнула морозный воздух, скрестила пальцы внутри шерстяных рукавичек, связанных когда-то Марфой Васильевной, милой старушкой, у которой она снимала комнату, с отчаянием крикнула вслед удаляющимся шагам.

— Папа, стой! Это я, Маша. Маша Стрельникова.

Шаги стихли. На какое-то мгновение, показавшееся ей бесконечным, стало так тихо, что Маша не слышала ничего, кроме стучащего в ушах набата. Потом снова послышались шаги, быстрые, летящие, звякнула щеколда, калитка распахнулась, и она увидела папу.

Владимир Стрельников был именно таким, как Маша его запомнила. Нет, отец, конечно, постарел, тридцать лет ни для кого не могут пройти не замеченными, особенно если почти половину этого срока ты провел в тюрьме. И все-таки это был именно ее папа, тот самый, чьи крепкие руки подбрасывали маленькую Машу к потолку. Высокий, красивый, с чуть поредевшей, но все еще густой шевелюрой, которую, казалось, не тронула седина. На покрытом сеткой морщин лице сияли глаза — такие же бездонные, серые, как у нее. И в этих глазах, Маша видела, недоверие постепенно сменялось смесью страха и надежды.

— Машутка? Ты как меня нашла? Машутка-а-а-а!

Он распахнул объятия, и Маша разбежалась и прыгнула ему на грудь, как делала в детстве, и он подхватил ее, тоже как в детстве, и оторвал от земли, немного покружив, а потом бережно поставил на снег. Провел руками по лицу, словно проверял, реальна ли она.

— Папа, — прошептала Маша и уткнулась в широкую грудь, обтянутую грубым, чуть колким свитером, совсем не похожим на мягкий кашемир Матвея Вересова. И почему она сейчас опять вспомнила про профессора? — Папочка…

— Не плачь, девочка моя, не плачь, — шептал он, но, Маша знала это, хотя и не смотрела ему в лицо, тоже плакал, прижимая ее к себе, гладя по волосам. — Прости меня, прости. Я не мог иначе. Не мог. Я сначала хотел тебя найти, чтобы объяснить. Сначала ждал, чтобы ты школу окончила, потом институт, а потом решил, что ни к чему все это. Столько лет прошло. Ты же, наверное, все забыла.

— Я ничего не забыла, папа. Я так тебя ждала. Все это время ждала. Но я ведь не знала. Ничего не знала. Мне бабушка рассказала, и я сразу решила, что обязательно тебя найду.

Он отстранился, отведя Машины руки. Лицо у него стало настороженное, замкнутое, чужое.

— Бабушка?

— Да. Твоя мама. Алина Аркадьевна Стрельникова. Она позвонила месяц назад, попросила меня приехать в Питер. Пообещала завещать квартиру, если я проживу с ней ровно год.

Отец коротко усмехнулся.

— Узнаю мою мать. Она никогда не могла сделать ничего хорошего, не обвешав это дополнительными условиями. Девочка моя, ты вся дрожишь. Замерзла? Пойдем в дом. Ты еще успеешь мне все рассказать. Я тоже хорош, держу ребенка на морозе.

— Я уже давно не ребенок, папа.

Они прошли в дом, встретивший их теплом и светом. Где-то уютно бормотал телевизор, пахло жареной картошкой и еще чем-то съестным. Маша вдруг запоздало испугалась, что в доме может оказаться хозяйка, которая вряд ли обрадуется ее экстравагантному появлению. Не может же папа все эти годы жить совсем один. Должна же у него быть какая-то женщина. Но дом был пуст.

Маша огляделась по сторонам. Она всегда считала, что любой дом есть отражение души его хозяина. Квартиры Алины Стрельниковой, Алтынгуль Мураталиевой и Матвея Вересова являлись практическим подтверждением этой ее теории. И папин дом, пожалуй, тоже. Здесь все выглядело простым, но добротным, а еще комфортным, словно покупая и расставляя предметы обихода, владелец стремился удовлетворить какие-то незакрытые потребности в бытовом удобстве.

Ну да, если учесть, что папа двенадцать лет провел в колонии, где о комфорте даже мечтать не приходилось… Точнее, только и оставалось, что мечтать, и вот теперь он воплощал свои мечты в реальность. Старый деревянный дом Владимир Стрельников полностью перестроил, оборудовав удобную, просторную, продуманную до мелочей кухню, где, помимо газовой плиты с духовкой, была еще и печь. В наличии имелись всякие бытовые приборы — от простенькой капсульной кофеварки до хлебопечки, навороченного кухонного комбайна и электрогриля.

Отец заметил ее взгляд.

— Пристрастился готовить, — чуть смущенно объяснил он. — Даже пироги пеку.

В большой комнате папа оборудовал настоящий камин, который сейчас жарко потрескивал сухими березовыми дровами, распространяя мягкое тепло. Здесь у окна стоял большой угловой диван, а перед самым огнем — удобное, широкое, явно обжитое кресло. На стене обнаружился большой современный телевизор, в углу музыкальная система с колонками, у противоположной стены стеллаж с книгами, высокий, под потолок.

Маша подошла поближе, пробежалась пальцами по корешкам. Классика, зарубежная литература, в частности Ремарк, которого, она помнила, папа очень любил. Да-да, когда она, маленькая, болела, он называл ее «Гвидо-сопляк», так звали одного из персонажей из «Трех товарищей». Еще на полках было довольно много фантастики и детективов. Куда же без них. Маша выхватила взглядом несколько романов Артема Воронцова. Все та же «Тень Вермеера», что лежала у нее в рюкзаке, а еще «Ключ Боттичелли», «Проклятие Медичи», «Шепот гобеленов» и «Последний эскиз Карла Брюллова». Что ж, если отцу нравится, значит, действительно стоит почитать.

Она медленно обходила дом, словно заново знакомясь с отцом, которого не видела тридцать лет. В спальне стояла широкая, очень удобная кровать с двумя одеялами: толстым пуховым и тонким стеганым. Рядом с кроватью не тумбочка, а скорее небольшой комод на гнутых ножках, на котором валялась открытая книга, лежали очки и стояла, Маша вздрогнула, ее детская фотография.

Папа сам сфотографировал ее тем летом в Питере, в день, когда они ходили в зоопарк. На фотографии перемазанная мороженым Маша счастливо улыбалась в объектив, держа в руках воздушный шар. На снимке все выглядело именно так, как в ее воспоминаниях. Так странно, ведь дома не сохранилось такой фотографии. Значит, папа, забрал ее себе и хранил все эти годы.

Маша почувствовала, как слезы подступают к горлу.

— Машутка, иди к столу.

Да, папа всегда звал ее Машуткой. Она сглотнула противный набухающий ком и поспешила на зов, доносящийся из кухни.

— Сейчас поедим, ты