Кровный омут - Наталия Лирон

– Софья Максимовна, Антонина Максимовна, нам пора. – Медвежий выходит из коридора, добрый и неуклюжий. – Держитесь, берегите силы. Они вам точно понадобятся. Не нужно на ночь глядя в таком состоянии никуда ехать. Если хотите, поезжайте завтра, но не сегодня. Дайте себе время.

– Х-хорошо, – мне не хочется, чтобы он уходил, – может, вы останетесь? Ненадолго?

Медвежий кривовато улыбается краешком губ:

– Не могу, к сожалению, никак не могу. А вот Ольга Михайловна может ненадолго задержаться.

Голубые глаза, дежурная улыбка – я ей не верю.

– У вас есть еще родственники? Родители, которые могли бы с вами побыть, остаться на эту ночь? – мягко говорит она.

– Кхм… родители? – Тоня кашлянула, – мама сейчас лежит в психиатрической лечебнице, а отец-алкоголик в запое, так что они нам ничем не помогут.

– Понятно, – кивает женщина, в ее руках появился бумажный прямоугольник, – вот номер телефона, туда можно звонить круглосуточно. Это служба поддержки. Я тоже дежурю, но не всегда. Если станет совсем тяжело, звоните. Всегда можно поговорить.

– Угу, – шмыгает носом Тоня.

Я взяла визитку.

– Мне остаться, Софья? – Голубые глаза смотрят прямо на меня, будто вцепившись.

– Нет. – Мы с Тоней говорим одновременно.

– Хорошо, – глаза чуть сузились, хватка ослабла, – надо держаться.

Гости продолжали топтаться в прихожей.

– До свидания. – Синяя куртка оглядел меня. – Я сообщу, если будут новости. И вам обязательно позвонит следователь из Приозерска, скажет, когда нужно будет прибыть на опознание.

– Понятно, – вместо меня отвечает Тоня. – Я могу приехать с сестрой?

– Да, конечно.

– Вы меня слышите? – переспрашивает он. – Понимаете?

– Да.

– До свидания, – басом произнес Медвежий, продвигаясь к двери, – примите наши соболезнования.

– До свидания, – отдается эхом голос голубоглазой женщины.

Щелчок замка, дверь открылась. Клац. Громко. Закрываю уши руками.

Сжатый воздух встает вокруг меня стальной стеной, фигура Тони расплывается в сумеречной пелене и пропадает. Моргаю – помехи, рябь, ничего и никого нет. Тишина.

– Соня?! Соня… – Откуда-то издалека доносится голос.

Пытаюсь сфокусироваться на нем, но не могу: рваные круги заполняют собой все пространство.

– Тише-тише. Тиш-ш-ш-е…

Закрываю глаза – те же назойливые пятна мечутся под веками. Открываю.

– Соня?!

По позвоночнику изморозью пробегает страх. Внезапно чувствую, как на две части делится что-то внутри. Теперь есть я, которая в какой-то другой реальности катается по полу, воет в голос, и есть угрюмая тетка внутри – безэмоциональная и холодная, она управляет моим телом, вертит головой.

Зубы клацают о стакан с ледяной водой. Тетка пьет и озирается вокруг, обживаясь, – кукла, марионетка на ниточках. Может быть, так было всегда, а поняла я это только сейчас? Буратино, Пьеро.

Не нужна мне малина, лишь бы только

Мальвина обожала меня одного…

Не смешно, чушь какая-то.

Обрывки фраз, песенок и какая-то налипшая словесная муть плещутся внутри, как пластиковые бутылки на поверхности старого пруда.

Что она у меня спрашивает, что ей нужно? Кто это? Тоня? Она плачет? Кричит?

Вновь закрываю уши руками и сажусь на пол тут же, в коридоре.

– М-м-м-м-м…

За печкою поет сверчок,

Угомонись, не плачь, сынок…

М-м-м-м…

– Да очнись же ты!

На мгновение я и незнакомая тетка внутри сплавляются в одно. Мы смотрим на Тоню:

– Что? Что тебе надо?!

Глава 9

Время складывается мозаикой минут. Тетка обжилась в моей коже: ест булки с чипсами, запивает их водой из-под крана и колой. Ей никак. Ни холодно, ни тепло, ни мокро, ни грязно. Она просто есть.

– Да, мы давно собирались в дом отдыха всей семьей… Планировали с мужем и сыном переехать в Москву… Новая должность… Уже договорилась с гимназией… он занимается фигурным катанием… не знаю. Не знаю… Что? Родители? Мои родители? Помочь? Нет, они не могут помочь. Они… в общем, они не могут.

Она говорит с другим следователем, настоящим, из Приозерского следственного комитета. Следователя зовут Петром Петровичем, он такой же молодой, как тот, в синей куртке, ему лет сорок, он поглаживает недельную щетину и шмыгает простывшим носом.

Мы сидим в его кабинете, жарком и прокуренном. Батареи греют вовсю, хотя на улице уже тепло.

Внутренняя тетка задумчиво глядит, как следак запустил пятерню в волосы и на плечи его серой рубашки сыплется перхоть.

– Софья Максимовна… – кажется, он повторяет это не первый раз.

– А?

Так много одинаковых фраз – мне часто говорят одно и то же, я переспрашиваю одно и то же. Зачем?

Завтра опознание.

– Скорее всего, просто произошел несчастный случай, – старлей Петрович мнет угол протокола, – мы посмотрели по камерам: там видно, как ваши муж и сын заселялись на ресепшене и как потом Федор Семенович еще раз пришел туда оформить лодку напрокат.

– Да, они хотели.

– Все совпадает по временной шкале и с эсэмэсками вам с сестрой и дальше по времени самого происшествия.

– А К-кира? – внутренняя я пытается прикоснуться к реальности, но тетка отодвигает ее вглубь. – Ведь он может быть еще… жив? Может же?

– Пока тело не найдено, все возможно, – расплывчато говорит Петрович, – но, к сожалению, надежды мало. Тело пока не обнаружено: здесь илистое дно, водолазы будут работать еще несколько дней, а дальше мы вынуждены будем остановиться и наблюдать за береговой линией.

– Береговой? – переспрашивает тетка.

– Да, – кивает старлей, пытаясь втянуть воздух заложенным носом, – часто бывает так, что тело всплывает ближе к лету, когда теплеют и вода, и воздух.

«О ком он? К-к-ира? Тело?! ТЕЛО?!» – внутри я кричу так, что затряслись бы стекла.

– Понятно, – уныло сказала тетка.

«Что? Что он сказал?» – Она трясет меня.

– Перестань!

Тетка одергивается.

Мы приехали в гостиницу Приозерска утром, а сейчас уже четвертый час.

Две кровати, стол и убогое потертое кресло. Желтые обои в золотистых вензелях с жирными пятнами возле стола.

– Сказал, что несчастный случай. Завтра опознание.

– Я пойду с тобой, обязательно пойду. Ты… Соня-Сонечка…

– Тебе не обязательно идти, – теткой смотрю на обойные вензелечки, складывая из них мысленные узоры.

– Обязательно пойду! – Она подходит ближе, приобнимает, и от этих объятий делается душно, тесно.

– Как хочешь. – Тетка отстраняется, садится на кровать, ложится на подушку. Как есть, в одежде.

– Сонь… – Тоня смотрит с состраданием. – Надо поесть.

– А? – рассеянно кивает чужая баба внутри.

– Поесть…

– Я не хочу.

Ночь мелькает в окне черной занавесью. Тоня притащила валерьянку:

– Выпей.

Падаю на кровать и проваливаюсь в серое забытье. Под закрытыми веками мелькают цветные картинки нашей жизни: смеющийся рыжий Кирилл, румяный после «фигурки», Федька, чуть пританцовывающий утром на кухне в наушниках и