Кровный омут - Наталия Лирон

Холод сковывает их движения во сне, замедляя и отдаляя.

Эй! Э-э-эй! Э-Э-Э-Й!!!

Тишина. Открываю глаза. Темный потолок надо мной скукоживается бессонной мглой. Поворачиваюсь – сестра спит, закинув руку за голову.

Вчера Тоня позвонила родителям, рассказала о случившемся, и мать опять увезли в дурку, отец запил. Но мне совершенно все равно, будто речь идет о совсем чужих людях.

Рассвет теплеет желтоватым небом, я моргаю шершавыми изнутри веками. Солнечная рябь расплывается перед глазами.

Холодный металл тускло отсвечивает. Это место кажется до невозможности чужим и безликим даже для мертвых.

– Софья Максимовна, сейчас мы пройдем в просмотровую комнату, там вы увидите тело мужчины, предположительно вашего супруга Федора Семеновича… оно будет полностью закрыто простыней, затем…

Кажется, сегодня Петр Петрович простыл еще сильнее.

– Варенья малинового вам нужно с чаем или мед с лимоном.

– Что? – вздрогнул лейтенант.

– И коньяк хорошо, одну рюмку – не больше.

– Софья Максимовна, – сутулый старлей скривился так, будто у него болит зуб, – пожалуйста, сосредоточьтесь. Вы понимаете, о чем я говорю? Как вы себя чувствуете?

– Холодно, – я озираюсь, – почему везде эта противная зеленая краска? Так странно, правда?

– Софья… – Следователь устало вздохнул.

– Да-да, не волнуйтесь, я все понимаю. Мы пройдем в смотровую, где будет лежать тело…

– Прикасаться к телу ни в коем случае нельзя. Я могу попросить фельдшера достать нашатырь на всякий случай.

– Не надо, – тетка внутри делает шаг назад, – я не буду прикасаться.

Пахнет спиртом, синтетическим лимонным дезинфектором и чем-то сладковатым. Бездыханный воздух переливается ровным перламутром неоновых ламп. Взгляд отскакивает от блестящих холодных поверхностей. Кипенно-белая простыня, кафель, столы. Сутулый фельдшер с морщинистым лицом и пустыми глазами стоит рядом с высоким Петровичем.

– Сейчас вам откроют лицо мужчины, посмотрите, пожалуйста, внимательно. Предположительно это может быть ваш муж – Федор Семенович Перепелкин.

Киваю.

– Софья Максимовна, вы готовы?

«Закрой глаза, не смотри! – крикнула мне тетка. – Отвернись, слышишь? Я все сделаю».

– Да.

«Нет, это не может быть он, НЕТ!»

– Можно посмотреть на… ш-шею? У Фед-ди там родинка…

– Откройте, пожалуйста, область до ключиц.

Сутулый фельдшер сдвинул простыню ниже.

– Не торопитесь. Если нужно…

– Да, это он.

Губы совсем синие, и родинка из красноватой стала почти черной. Кожа какая-то резиновая на вид. Трогать нельзя. И будто немного отросли волосы.

– Вы уверены? По каким признакам вы…

– Н-н-не знаю, черты лица, – тетка пожала плечами, – и родинка. Это его родинка. Д-да, это он.

– Спасибо, – следователь закашлялся и кивнул фельдшеру, который тут же закрыл лицо простыней, – сейчас мы выйдем, и вы подпишете протокол опознания.

– Хорошо.

– Может быть, вам нужно время? – Его немного удивило мое спокойствие. – Дать воды? Или…

– Я могу посидеть? Немного. – Дергаю подбородком, подтягивая к плечу.

– Да, конечно.

Возле морга стоит старая лавка, а вокруг размеренно гудит ненужный июньский день. Сажусь, закрываю глаза, поднимая лицо к небу. Я хочу умереть. Сейчас.

– Софья Максимовна, могу я вас ненадолго оставить? Сейчас мы проведем опознание с вашей сестрой Антониной Максимовной. Вы очень бледная, может быть, все-таки попросить фельдшера дать нашатырь? Как вы себя чувствуете?

– Гм… угу.

– Софья Максимовна? – назойливо переспрашивает он.

– Все в порядке, – говорю чуть слышно и открываю глаза.

– Я за тебя волнуюсь, – Тоня подошла ближе. – Ты как?

– Что? – тетка повернула голову.

Мы – тетка и я – смотрели изнутри глазниц в окно, за которым легко умирал весенний день, одеваясь в синие сумерки. Тени длинными пятнами расползлись по комнате и замерли, готовые превратиться в тьму.

– Ты стоишь тут уже час и молчишь все время. Сонь…

– Что?

– С-с-соня… – полусонно моргнула она. – С-с-сонька… – Ее лицо искривилось гримасой рыданий. – С-о-о-онь… Эт-то ведь был Федька… Ф-ф-едь-к-к-а… – Она стала цепляться за мою одежду, за плечи. – Г-г-гос-с-споди… и К-к-кира… он-н-ни не мог-гут н-най-т-ти…

Тетка внутри меня не выдержала, разомкнула руки и…

– Т-тоня… – Невозможная гранитная тяжесть упала на меня сверху, и стало так тяжело и больно, что я рухнула на колени тут же, возле подоконника.

«Господи… это все правда? Это все правда?! Правда?!» Я озиралась, искала ту самую сильную здоровую тетку, но ее не было. Зажмурилась… Реальность настигла меня, схватив за шкирку и вытряхнув душу.

– Ф-ф-федя? И К-к-кира? И К-к-кира? К-кира? – не могу говорить связно.

– Т-тише, – Тоня пугается, мгновенно перестав плакать, – тише, тише…

– Тоня, – смотрю на нее, вцепившись в собственный свитер, – нет. Тонь, нет! Слышишь?! Нет! Нет!!! – Я кричу. – Нет, мать твою, нет, нет!!

Боль скручивает в узел, утыкаюсь лбом в пол, колочу по нему кулаками, потом ладонями, не замечая, как разбиваю костяшки в кровь.

– Ш-ш-ш-ш… – кто-то шепчет издалека. – Ш-ш-ш…

Я кричу… Кричу снова и снова…

Время захлебывается этим криком и замирает.

В голове звенит, тошнота подступает к горлу, густое безвоздушное небытие окутывает снаружи и изнутри, делая тело податливым, ватным.

Через какое-то время перед глазами замельтешили лица врачей, мне что-то вкололи в руку, но не больно. Обрывки фраз не складываются в связные мысли – белый шум.

Потом боль мутно отступает, сменяясь тупым оцепенением. Никак.

Внутренняя баба возвращается, тяжеловесно и неуклюже размещаясь внутри. Похлопывает меня по руке:

«Живы будем – не помрем. И нужно позвонить Федькиным родителям. Сегодня».

Мне все равно. Совсем все равно.

Следователь Петрович очень вежливый. И фамилия у него смешная – Павлов. Петр Петрович Павлов. Почему не Петров?

В башке постоянно крутятся всякие глупости – как мусор в колесе, грохочущий жестянками о железный обод. Песенки, шуточки. Я стала дергать головой, прижимать ее к правому плечу. Просто так, без какой-то цели. Ничего с этим не могу поделать. Тоня говорит, похоже на тик. Наверное, похоже.

Нас пустили на турбазу, но не очень близко к берегу.

Огромная палатка, люди, люди… портативные фонари, капюшоны, спальники, одноразовые тарелки, котелки.

Слышу, как переговариваются водолазы:

– Прошел вправо от буйка. Ила на метр, зря топчемся.

– Холодно сейчас, может, к августу всплывет.

– Там коряг и зацепов…

– Да видел я.

– И видимость почти нулевая. Ты сегодня еще на заход? Я отработал.

– Возьму стенку левее, вдруг повезет.

– Ну попробуй.

«Почему я не поехала с ними?! ПО-ЧЕ-МУ?!!» – зажмуриваюсь, закрываю уши руками – внутренний голос такой громкий, невероятно громкий, обвиняющий, большой.

– Вам плохо? – рядом оказался какой-то парень.

– Все в порядке.

– Вы вся побледнели, – с мягкостью в голосе говорит он, – поверьте, мы делаем все возможное и даже невозможное.

– Угу.

На меня смотрят. И хочется спрятаться под какой-нибудь куст. Они все время смотрят на меня как на раненого, но недобитого зверя.

– Это мать? – слышу глухой женский шепот.

– Да-да, кажется, она.

– Молодая