Кровный омут - Наталия Лирон

это просто невыносимо. Он мне сегодня снился. Такой красивый, смешной, в той же одежке, в какой они тогда уезжали. Он качался на качелях на какой-то детской площадке и звал тебя, говорил, что скучает и ждет.

«Маленький мой золотой рыжик», – я едва не сказала вслух, что скоро мы с ним увидимся. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть.

– Ладно, – я выдохнула и встала, – пойду поброжу по городу.

Я вышла на улицу в той же одежде, в которой была дома – я теперь часто ходила в одном и том же, но мне было все равно. Только накинула сверху куртку: снова похолодало.

Город ждал дождя. Тучи сгустились, и небо стало таким низким и близким – кажется, подними руку – и дотронешься. Скоро.

Напоследок я решила навестить родителей – попрощаться.

Мама лежала в психушке на Удельной, сначала я решила съездить туда.

Так странно было ехать в одном вагоне с живыми людьми, потому что я себя такой не ощущала. Какой-то странный призрак, по стечению обстоятельств застрявший в телесной оболочке. Дышалось легко впервые за долгие кисельно-мутные дни. Ощущение близкого конца давало невероятную легкость и свободу. Скоро.

– Мам…

Меня пустили. Не в палату, а в специальную комнату для посетителей.

Она улыбалась, глядя на апельсины, которые я купила по дороге:

– Как там Тоня? А Женечка?

На ней был застиранный больничный халат, волосы немытым комом упрятаны под чужую короткую косынку.

– Что? – показалось, я ослышалась.

– У него же аллергия на цитрусовые, так что вы ему много не давайте, а то обсыплет, – она перевела на меня взгляд.

Он не показался мне ни безумным, ни стеклянным.

– Мам, ты что? – Я дотронулась до ее руки. – Женя давно умер, почти двадцать лет назад.

– Гос-с-с-поди, – она всхлипнула, – гос-с-с-поди… Ну, что, что ты такое говоришь, Тонь? Прекрати сейчас же! – Ее голос из плаксивого мгновенно сделался гневным, как и взгляд. – Все ненависть твоя, ненависть… Пожелтеешь от желчи, Тоня! Почему ты нас так ненавидишь, а? Сто лет ведь прошло, сто лет! Никак все не успокоишься… Да и, господи, что было-то? Не было ничего! Не было!

– Мама, – я не понимала, о чем она, – я Соня, посмотри, я же Соня. Ты о чем говоришь? Что было? Чего не было?

Она моргнула раз, другой… Лицо разгладилось:

– Сонька? А, ну да, ну да. А мне что-то примерещилось.

– Как ты, мам? Совсем плохо тебе?

– Да нет, – она пожала плечами, – врачи тут хорошие, капельницы, уколы. Я же не буйная какая, просто не в себе, как видишь. Тебя вот с Тонькой перепутала.

Я улыбнулась – сейчас она говорила, как нормальный человек.

– А когда домой?

– Да бог его знает, – она пожала плечами.

Я все всматривалась в ее глаза – странным образом они менялись – то были просто уставшими глазами обычной женщины, то становились какими-то чужими и больными, без возраста и смысла.

– Мам, – я взяла ее за плечо, – мамочка, я… тут поеду кое-куда, надолго, ты не обижайся, если не буду приходить.

– В командировку отправляют? – На ее лице промелькнуло любопытство.

Я усмехнулась:

– Да, в командировку.

– Поди ж ты! – было непонятно, то ли она рада, то ли сердится. – Скажи хоть Тоньке, пусть заходит с Женьком, ладно?

Я сглотнула подступивший ком:

– Папа будет приходить.

Она раздраженно отмахнулась:

– Заливать зенки он будет, а не приходить. Да и шут бы с ним.

– Гм… да… – Я не знала, что еще сказать. Посмотрела по сторонам – небольшая комнатка с деревянной скамьей и смотровым окошечком на двери. Мне стало как-то зябко, не по себе. – Ладно, мам, – я встала, – мне пора.

– А? Ну хорошо, – она тоже встала.

Я всматривалась в ее образ, стараясь запомнить, и где-то под этой оболочкой видела совсем другого человека – на двадцать пять лет моложе – веселую, красивую рыжеволосую женщину, пританцовывающую на кухне, пекущую быстрые субботние оладушки к завтраку.

Шаг. Объятия. Запах немытого тела и молочной подгоревшей овсянки.

– Я люблю тебя, мама.

– И я тебя, Тонечка. Ты на папу не сердись.

Я отстранилась:

– Хорошо, мам. Пока. Выздоравливай скорее. И апельсины ешь.

– Спасибо, – она поправила косынку на голове, – жаль, тут пирожных тех не дают, ну ты помнишь, наших? – я кивнула. – Жеку одевай теплее, похолодало.

– Ладно, – стоя у двери, я помахала ей рукой, – пока.

Я вышла в прохладную духоту сгущающегося в небе ливня. Казалось, воздух искрит и потрескивает от пыльного напряжения: когда же, когда? Скоро.

Отец… я поймала себя на мысли, что давным-давно не называла его папой ни вслух, ни про себя. Водка его почти доконала. И в скором времени, похоже, доконает окончательно – он не остановится. Ехать к нему совершенно не хотелось. Я и не поехала.

Я расхаживала по платформе в ожидании электрички, размышляя, куда податься – на Невский или… Петроградку? Васильевский? Мне хотелось попрощаться с городом.

Еще день назад я зашла к нотариусу и оформила завещание, переписав все свое имущество на сестру.

Возникло странное ощущение их присутствия – Феди и Кирюхи, – будто я просто гуляю по городу, захожу в кафешки и вот-вот вернусь домой, к ним. И одновременно страшное, но будоражащее чувство близкого реального сумасшествия, когда топчешься на пороге, на самой кромочке… еще полшага – и провалишься в неконтролируемое безумие. Скоро.

Немного пошатавшись по людному Невскому, я поехала на Ваську. Там совсем другой Петербург – там живут чокнутые островитяне, седовласые дамы в шляпках и дядьки, которые, здороваясь, приподнимают кепку или шляпу. Там воздух наполнен влагой до краев и всегда ветрено.

Когда я выходила с Василеостровской наверх, от Тони пришло сообщение: «Ты где? Когда будешь?» Я не стала отвечать, сунула телефон в карман куртки и там же обнаружила клочок бумаги. Достала:

«Храм Трех Святителей вселенских. Васька, 6-я линия, отец Александр».

Что это?

Я поморгала, не понимая, откуда это взялось? И что это вообще?

– А, это же следователь! Петр Петрович Павлов! – неожиданно я сказала вслух, вспоминая простывшего лейтенанта.

«Трех Святителей вселенских», – я усмехнулась. – Ну да. А почему не пяти? Или семнадцати? Или ста пятидесяти девяти? Бред какой-то.

Скомкала листок и выбросила в ближайшую урну.

Дома, дома, калитки, арки, проходные дворы, аптека Пеля, башня Грифонов с циферками. Внутри теплело от воспоминаний – когда-то с Федькой мы приходили сюда загадывать желания, я знакомила его с Петербургом, его тайными закоулками и секретами.

Я просто брела по городу, ощущая себя почти бесплотной. Тенью. Небо, утробно урча грядущей грозой, носило надо мной тонны непролитого дождя.

Этот храм возник передо