Даун Крик. Близнецы - Эжен Марсэль

«Позже, все дела, не связанные с мщением, позже».

Сначала я хотел закрыть окна, чтобы с улицы никто случайно не услышал, как я убиваю подонка. Подумав, ограничился входной дверью и сделал музыку ещё громче. Уверен, читать мораль отпрыску высокопоставленных лиц не наберётся смелости ни один из соседей. Если они не пришли на помощь, когда кричала А́ва, то сейчас и вовсе не высунут носа. Удивительно, но Дон отреагировал на возросшую громкость лишь более мощным храпом.

Повернув ключ в замке, я направился обратно в гостиную и застыл, как вкопанный, увидев то, что должно было мне броситься в глаза сразу, как только я вошёл в квартиру. Недалеко от распластанного, мертвецки пьяного и, не исключено, что накаченного наркотой Дона, я увидел уже успевшие подсохнуть пятна брусничного цвета среди валяющихся на полу стаканов и бутылок из-под виски. Кровь моей сестры. Именно в этот момент я до конца осознал, что на этом самом месте пятеро ублюдков насиловали А́ву, издевались над ней и ржали над её бесполезными криками о помощи. Тело дёрнулось, как от разряда электричества, я вскинул голову и завыл, как раненый зверь. Муки совести смертельным ядом разлились по венам, разъедая меня изнутри.

«Если бы я её не оставил, если бы, как последний слабак, не ушёл, ничего бы не случилось!»

Я упал на колени под гнётом стыда: «А́ва, прости меня!»

Дон громко всхрапнул, привлекая к себе внимание. Этот звук отрезвил меня, и на смену сожалению пришло иное чувство. Я поднялся, позволяя тёмной сущности овладеть мной, и ощутил, как мышцы наливаются силой. Я почувствовал, как ноздри раздулись, а опустившиеся брови сомкнулись, образовав глубокую болезненную складку на лбу. В стекле часов отразились губы, сжатые в тонкую линию, и глаза, покрытые ярко-красной сеткой капилляров. Казалось, даже волосы на затылке встали дыбом, как у ощетинившейся бешеной собаки.

Я начал пинать инициатора преступной вакханалии, потому что жаждал, чтобы он находился в сознании, когда бритва Чистильщика наконец вдоволь напьётся жертвенной крови. Выродок должен видеть, кто его убил, и даже, возможно, успеть раскаяться. Я ещё не решил, дам ли я ублюдку такую альтернативу. Через некоторое время мне удалось растолкать Дона. Он стал подавать признаки жизни и приходить в себя. Я схватил первый попавшийся под руку стакан, налил в него воды из графина, стоявшего на барной стойке, и выплеснул в лицо туго соображающего, где он, а, может, даже и кто он, парня. Дон с трудом разлепил глаза, закрылся рукой от яркого света ламп и опять отключился, за что получил новый удар в бок. Тогда он наконец сел, помотал головой и, заметив меня, прохрипел:

– Ты кто?

Я сделал вид, что не слышу его.

– Ты кто такой, мать твою? – Повторил вопрос Дон с угрозой в голосе.

– Твоя смерть.

«Тело» пафоса не оценило и, пытаясь сфокусироваться на моём лице, переспросило:

– Кто?

Тогда я откинул капюшон, наклонился к нему и процедил:

– Я последний человек, которого ты видишь в своей поганой жизни, ублюдок.

– Ты… Ты… Как ты..? – Пока Дон пытался осознать увиденное затуманенным рассудком, я сделал шаг назад и достал бритву из кармана.

Лезвие радостно отразило свет ламп. Я сомкнул вздрагивающие от возбуждения пальцы вокруг рукояти и приготовился одним росчерком перерезать жертвенному барану горло, когда он будет вставать. Однако я недооценил силу страха и инстинкта самосохранения. Неожиданно резво Дон перекатился в сторону, вскочил на ноги и занял оборонительную позицию, которая выдала в нём профессионального спортсмена. Такого я не предвидел, но это ничего не меняло. Посмотрев на плохо держащегося на ногах, но решительно настроенного защищаться противника, я заметил, что он стоит прямо на кровавом пятне.

«Что ж, вполне символично, – лениво подумал я. – За время отсутствия я набрался сил так, что могу запросто справиться даже с трезвым мастером спорта, а уж с этим и подавно».

Мне захотелось поиграть с ним в поддавки, как кот, который даёт намеченной жертве иллюзию возможности спастись. Он должен был прочувствовать тот же страх и ужас, что и сестра. Дон настороженно следил за мной, пытаясь предугадать мои действия. Я нарочито спокойно стоял на одном месте и улыбался, поигрывая бритвой. На лбу подонка появилась мелкая испарина, его побелевшие губы подрагивали в такт музыке. От этого зрелища мой оскал стал ещё шире.

Гнев снова испарился. Я чувствовал только пленительный запах мести, слышал ровное биение сердца и ощущал ледяное спокойствие. Не выдержав неизвестности, Дон ринулся на меня с яростью быка, но я легко ушёл от атаки и полоснул его лезвием по спине. Он взвыл от боли, но развернулся и снова кинулся на меня. Раз за разом его движения становились всё увереннее и быстрее, и мне стало труднее пускать ему кровь. Я видел, как адреналин стремительно отрезвляет насильника, несмотря на раны, и обрадовался, что он встретит свою смерть в ясном сознании. Это отвлекло меня, и я совершил промах. Дон сделал ложный выпад, и один из панчей достиг цели. Ощутив боль в ребре, я понял, что нужно с ним заканчивать. «Хватит игр, пора умирать», – сказал я, скаля зубы. Уклонившись от кросса, я оказался за его спиной, прижал к себе мёртвой хваткой его плечи и с большим наслаждением провёл лезвием бритвы по шее. В этот момент я расплылся в, пожалуй, самой счастливой улыбке. Предсмертные хрипы ублюдка растворились в звуках великолепной музыки Нирваны. Подпевая Курту Кобейну, я отпустил жертву, слегка подтолкнув его ногой в спину.

***

Стоило Дону упасть, и его кровь, растекаясь по полу, стала медленно поглощать следы насилия над А́вой, мне почудилось, что кто-то поёт. Сначала звук песни был едва уловимым, но с каждым мгновением нарастал. Я услышал в ней радость викинга, когда его боевой топор с громким хрустом врезается в череп врага; исступлённый смех матери, отомстившей за смерть своего ребёнка; звон мечей крестоносцев, поражающих в самое сердце безбожников. Всё слилось в величавую песнь убийц. Я понял, что это поёт бритва – орудие, очищающее мир от людской плесени. Она снова почувствовала вкус крови и ликовала, выполнив своё предназначение.

Воздух вокруг меня заискрился. Чем громче звучала ария бритвы, тем сильнее становилась головная боль. Достигнув апогея, она стала запредельной. Мне казалось, что некто выдавливает мне изнутри глаза. Из носа потекла тонкая струйка крови. Кости затрещали, причиняя невыносимые страдания. Я закричал не в силах больше терпеть.

«А-а-а! Наплевать, что меня кто-то услышит, пусть это прекратится!»

Реальность исчезла. Вместо роскошной квартиры сына прокурора я очутился