Продавец крови - Александр Сергеевич Долгирев

– Вот поэтому я сделал это с тобой. Вот поэтому делаю это теперь. Я взял твою кровь, но теперь мы квиты.

– Кровь… это была кровь?

– Да, моя кровь.

1931 год

– Что я должна делать?

– Убеди его.

– Мне нужно соблазнить его?

Николай погладил ее по щеке и улыбнулся – только глаза оставались холодными.

– Тебе нужно убедить его. Если для этого придется его соблазнить, ты справишься с этим?

– Не знаю. Не думала, что придется заниматься таким.

– Это нужно для дела.

– Да, я понимаю… Прости, конечно, я сделаю все, что нужно.

– Умница. И, Саша, не смей себя ни в чем винить, не смей задаваться вопросом о том, правильно ли это. Сомнения тебе только навредят.

– Да, я понимаю. Мне нужно только подчиняться.

Он резко прихватил ее за подбородок и процедил:

– Не подчиняться. Ты не рабыня и не служанка. Ты – моя возлюбленная подруга.

Она погладила его по запястью руки, которой он держал ее лицо, и попыталась улыбнуться.

– Конечно, я не подчиняюсь. Я верю. Верю в тебя.

– Уже лучше…

1933 год

Александра расслабленно откинулась на мягкую спинку старинного стула и вытерла лицо салфеткой. Николай подмигнул ей со своего места и удовлетворенно улыбнулся.

– Это было… вкусно.

– Вкусно? И все?

– Ну все остальные слова будут попыткой описать твое мастерство, а это, наверное, для слов задача непосильная – по крайней мере, для моих слов. Поэтому самое простое из них и будет высшим признанием и благодарностью.

– Вот видишь, какие чудеса творят несколько старых пыльных книжек. Наконец-то у тебя есть достойные твоего разума набор слов и умение облекать их в мысли. Я принимаю твою благодарность и, в свою очередь, хочу заметить, что ты самая лучшая.

Александра зажмурила глаза, как кошка, но затем посерьезнела, выпрямилась на стуле и стала задумчиво водить пальцем по ножке своего бокала с вином.

– Я так и не сказала тебе спасибо.

– За что?

– За то, что ты вытащил меня из отчаяния.

– Не благодари меня за это. Я ведь и погрузил тебя в него.

– Я помню… Но я много думала об этом последнее время – я почти не помню ту себя, которая существовала до всего этого. Когда мне говорят, что я что-то делала или говорила, у меня чувство, что речь идет о какой-то другой Александре. Нет, я родилась там – в этом холоде. Потому он и со мной навсегда – это подспудные воспоминания о материнской утробе. А ты стал моим отцом.

– Суровое воспитание.

– Мягко стелить – жестко спать. Если бы не ты, я бы выскочила замуж за какого-нибудь работягу, который за десять лет изнурительного труда и водки превратился бы в развалину. В развалину превратилась бы и я – замотанная с детским выводком. Как положительный вариант – я бы зацепила очкарика вроде того, на кого ты поймал меня, и стала бы решать за него те проблемы, которые он не был бы способен решить из-за слабохарактерности либо оторванности от мира на безумно важные вещи вроде новых сортов пшеницы.

– Ты была бы удовлетворена этой судьбой.

– Думаешь?

– Знаю. Не видя других путей, ты приняла бы свою жизнь как что-то неизбежное.

– Но другой путь есть. Ты мне его показал. Пускай для этого и пришлось пройти через муки второго рождения. За это я тебя и благодарю.

– В таком случае принято, – отсалютовал ей бокалом Николай.

Затем, выпив почти до дна, он поставил бокал на стол, передвинул его на «правильное» место легким движением пальца, промокнул губы салфеткой и произнес:

– Ты не думала о том, чтобы вернуться в театр?

– Ты имеешь в виду наш кружок?

Николай улыбнулся одними уголками губ и ответил:

– Ты не хуже меня знаешь, что кружка давно нет, с тех пор как забрали товарища Ляна.

– О том и речь. Это давно уже не просто самодеятельный театр при заводе, и я там никого не знаю.

– Зато я знаю. И я могу сделать так, чтобы тебя взяли в труппу.

– Зачем тебе это?

– На эти спектакли ходят очень интересные люди. Мне бы хотелось… узнать некоторых из них поближе.

– Снова придется спать с чекистами…

– Не обязательно. Скажем так, мне бы не помешал там свой человек.

– Но я же никакая не актриса. Может быть, для театрального кружка моих способностей было достаточно, но там-то все серьезно.

– В этой стране нет ничего серьезного. Ты сильно удивишься, когда увидишь, что собой представляет этот театр, Кроме того, ты прибедняешься – ты играешь роль простой заводской девчушки каждый день. И играешь ее достаточно убедительно. Правда, с этим придется закончить.

– Почему?

– Если все получится, дела театра станут для тебя самыми главными, а после рабочей смены особенно не разыграешься.

– Ты хочешь, чтобы я уволилась?

– Нет, тогда попасть в труппу для тебя станет сложнее, а не проще. Я хочу, чтобы ты перешла на другую должность. Скажем, бухгалтерия или отдел кадров. Тебе не нравится эта мысль? Ты хочешь и дальше гнуть спину у станка?

– Да нет, просто я на миг испугалась того, как много в моей жизни завязано на тебя. Если тебя вдруг не станет, я лишусь, наверное, половины себя.

– Не половины, а намного больше. Как и я. Я целую твою кровь, а ты – мою. Помни об этом.

– Сколько у тебя еще таких, как я?

Она знала, как выглядит тяжелый взгляд Николая. В такие моменты Саше казалось, что ей на грудь положили пудовые булыжники. Это был тяжелый взгляд.

– Таких, как ты – ни одной.

Александра в два глотка допила свое вино.

1937 год

Александра пришла без приглашения, но, к счастью для нее, Николай был дома. Он, кажется, только что выпроводил гостя, потому что прибирал со стола, накрытого на двоих. Его лицо было безразлично, и Александра поняла, что он отягощен какими-то размышлениями, в которых ей могло и не быть места. Но у нее были веские причины потревожить его.

– Ко мне сегодня приходили из милиции. Спрашивали про мое похищение.

Николай ничем не показал даже простого удивления – движения его оставались плавными. Он налил ей вина и сказал, что ждет продолжения.

– Я описала все как было. О тебе не сказала, конечно.

– Мы знали, что это рано или поздно случится. Расскажи мне о том, кто приходил к тебе.

– Его зовут Белкин. Застенчивый, милый, кажется, ему тяжело общаться с людьми. Опасный.

– Опасный? Почему?

– Потому что все смотрят в его затравленные глаза и не замечают, что он может разорвать человека голыми руками. У