Без шансов уцелеть - Юнь Хуянь

я никому никогда не рассказывала: Сянмин передарил тот букет мне. Когда я взяла розы, сердце забилось так, будто вот-вот вырвется, ведь это был первый в моей жизни букет… На третьем курсе, во время сдачи кросса на пятнадцать километров, я подвернула ногу. И он не раздумывая дотащил меня до финиша, подпрыгивая и спотыкаясь, а я лежала у него на спине и смотрела на капли пота, стекавшие с его лба, – это было так сладко и мучительно больно одновременно… Потом этот дурак завалил экзамен и из-за этого лишился диплома, все ужасно переживали. Но ему самому было совершенно наплевать, и он потащил всю нашу группу петь в караоке. Мы и представить не могли, что он возьмет и споет «Прощай» Чан Чэнь-Юэ – немного по-хулигански, но так обаятельно и проникновенно. Раньше мне казалось, что он может лишь сидеть на подоконнике в лучах закатного солнца, лениво перебирать аккорды и невзначай напевать любимое «Сломанное радио»… А в тот вечер напоследок он исполнил песню Джеки Чун Хок-Яу «Благословение», и, когда дошел до слов «Если нам суждено быть вместе, можно с нетерпением ждать завтрашнего дня, ведь мы вновь встретимся в нашем прекрасном будущем», его взгляд пронзил меня. Я поняла, что это признание и просьба: жди…

Лю Сымяо уставилась на пустой подоконник, словно Сянмин только что спрыгнул с него и исчез. В ее глазах мерцал лунный свет и плескалась нежность.

– Раньше я все время боялась быть уязвимой, оттого холодно встречала его чувства, пока… Пока он не ушел. Тогда каждое его слово, каждый взгляд ожили во моей памяти, обостренные до предела… Я наконец поняла: он безмерно любил меня, а моя стужа была его приговором, и, может быть, поэтому…

Ее слова оборвались, и вместо них вырвались лишь глухие, давящие рыдания.

Лэй Жун изумленно смотрела на подругу, и выражение ее лица становилось все более мрачным и тревожным. Она медленно протянула руку и заключила в свои ладони бледные ледяные пальцы Сымяо.

– Сымяо, ты ведь давно не отдыхала? – мягко сказала она. – Ложись, поспи, хорошо?

Лэй Жун сидела у кровати, пока дыхание Лю Сымяо не стало ровным, и только тогда поднялась и вышла.

Вернувшись в городское управление, Лэй Жун сразу направилась в кабинет начальника с докладом – это Сюй Жуйлун поручил ей проведать Лю Сымяо.

– Как она? – спросил он с порога.

– Я сварила ей кашу, она поела и уснула. – Лэй Жун чуть помедлила и добавила: – Начальник, мне кажется, состояние Сымяо ухудшилось.

– Как? – Сюй Жуйлун нахмурился. – В чем дело? Расскажи поподробнее!

– Сымяо и Сянмин учились на курс младше меня, – начала она. – Их даже считали в нашем университете идеальной парой. Сымяо всегда держалась холодно с другими парнями, потому что в ее сердце был только Сянмин. А за Сянмином с самого детства следовала тень: родители развелись, поэтому он избегал серьезных отношений. За ним бегали толпы девчонок, но он всех отверг – в том числе и Сымяо. – Лэй Жун сделала паузу и продолжила: – Однако во время моего визита к Сымяо она сказала нечто странное… Она перебирала воспоминания, одно за другим… И была убеждена, что Сянмин всегда любил ее. Вот только я помню, как спрашивала Сянмина о его чувствах к Сымяо, и он тогда признался, что для него она лишь друг, не более.

Чем больше слушал Сюй Жуйлун, тем сильнее путался.

– Тогда почему же Сымяо уверена, что Сянмин ее любил?

– Кажется, у нее началось бредовое расстройство, – сказала Лэй Жун. – Случившееся с Сянмином стало слишком тяжелым ударом. Она боготворила его, а кумир внезапно рухнул с пьедестала. И именно в тот миг она осознала, что в сердце Сянмина ее никогда не было. И эта мысль оказалась невыносимой, чуждой, неприемлемой, она не смогла смириться, поэтому сознание стало постепенно искажаться, включился механизм компенсации[36]. Она вообразила, что именно ее холодность толкнула Сянмина на преступление, внушила себе, что ее отказ лишил его надежды и вверг в отчаяние. Она винит себя, и эта вина, хоть и кажется невыносимой, все же приносит ей в смертельной муке крохотные мгновения облегчения…

– Хочешь сказать, Сымяо, узнав, что он ее не любил, сама создала ложь, дабы спрятаться в ней? – изумился Сюй Жуйлун.

Лэй Жун едва заметно кивнула.

– В этом самообмане Сянмин принадлежит только ей, любит только ее и из-за нее же совершил преступление. Отчаянным поискам его следов Сымяо тоже придумала оправдание: «Раз это я довела его, то должна нести ответственность до конца».

– Этого не может быть, не может быть! – Сюй Жуйлун беспомощно развел руками.

– Сымяо безоглядно влюблена… – прошептала Лэй Жун. – А понять душу женщины, доведенной до такой одержимости, почти невозможно…

Сюй Жуйлун, проживший почти шестьдесят лет и разгадавший сотни преступлений, в любви жил по меркам полувековой давности – «следовать указаниям партии во всех вопросах» – и потому слушал с выпученными глазами. Он долго-долго молчал, потом медленно спросил:

– Лэй Жун, и что же теперь делать?

Та собралась с мыслями и ответила:

– Отправьте ее в длительный отпуск, пусть поедет путешествовать – куда угодно.

Так, в середине сентября Лю Сымяо получила из городского управления приказ, обязывающий ее уйти в отпуск, и, не имея выбора, отправилась в путь.

Полмесяца она бродила по Европе. Дорога казалась бесконечной, тянулась тонкой нитью, а тоска по Сянмину, становясь все непреодолимее, лишь теснее оплетала ее сердце.

В дороге она неизменно прислонялась к окну, волнистые волосы струились по стеклу, и ее уставший взгляд тонул в чужих пейзажах. Сердечный груз оказался невыносимым бременем, и она ощущала себя лодкой, что долго скользит по волнам, на каждом причале лишь набирая новые грузы, едва держась на плаву. И все же Сымяо не могла ничего оставить позади, не могла расплескать ни капли. Мелькавшие за окном красоты разных стран в ее воображении были лишь декорацией для мыслей о Сянмине: в Париже она смотрела на бесконечные огни вдоль Сены, и каждый раз, когда прогулочный катер проходил под каменными арками мостов, фигуры, высеченные в сводах, представлялись ей Сянмином, который стремится к ней сквозь время и пространство. В Мюнхен Сымяо попала в разгар фестиваля пива, толпы плясали под музыку баварского духового оркестра, она же сидела в оранжевой палатке на углу улицы и напивалась, потягивая пиво из огромной кружки, чтобы в этом хмельном мареве вообразить, будто они с Сянмином, держась за руки, врываются в поток танцующих и растворяются во всеобщем счастье. В Риме, стоя у фонтана Треви, она закрыла глаза, загадала