Без шансов уцелеть - Юнь Хуянь

простое желание: «Пусть Сянмин вернется ко мне» – и бросила через плечо три монетки, а когда открыла глаза, ей почудилось, что он стоит перед ней и улыбается… Так она добралась до Австрии, где на шахматной доске Зальцбургской площади черные и белые фигуры теснились и спорили друг с другом, и в родном городе Моцарта Сымяо вдруг вспомнила простую песню:

Я пешка,

Ведомая чужой рукой.

Ты выбираешь путь,

Я лишь иду за тобой…

Шатаясь и падая, она кинулась прочь, как безумная.

И вот она оказалась в Японии.

Морской ветер трепал ее одежду, она медленно закрыла глаза. Рев прибоя бил по ушам. Казалось, сама скорбь накатывала волнами, доходя до ее пальцев, щиколоток, коленей, поднималась все выше, а каждая клеточка кожи впитывала эту соленую тоску. Она обхватила руками свое дрожащее хрупкое тело в попытке заменить его недостижимые объятия.

Ресницы дрожали, губы не шевелились, а сердце рвалось из груди. «Сянмин, где же ты? Я искала тебя повсюду, как ищут следы на месте преступления: внимательно, дотошно, изо всех сил. Никогда еще я не терпела такого поражения – ни следа, ни отпечатка, ни малейшего доказательства твоего существования… Сколько лет я бежала от тебя, всячески избегала лишь потому, что боялась боли. Разве ты не понимаешь? Любить так сильно, что страшно приблизиться, – это же мука? Или ты из мести за мою былую холодность готов спокойно наблюдать, как меня пожирает скорбь, и не придешь, не спасешь?!»

Тоскливый крик морской птицы вырвал ее из оцепенения.

Она открыла глаза; на гребнях волн прыгали искры света.

Что это?

Она подняла голову. Белокрылые морские птицы кружили в сером небе, точь-в-точь сорванные лоскуты облаков. Одна птица летела особенно низко, кружась над прибрежным участком за спиной Сымяо и издавая нестерпимый, рвущий сердце крик.

Крик был до того мучителен, что, казалось, это душа птицы рвалась наружу.

В чем дело?

Лю Сымяо медленно двинулась к «Мемориалу Великого землетрясения».

У ее ног раскинулся порт Кобэ, ставший руинами 17 января 1995 года во время Великого землетрясения Хансин, унесшего жизни более шести тысяч человек. Мемориал представлял собой участок, огороженный железной решеткой, сохраненный в том виде, каким он был в день катастрофы. Именно над этим местом кружила чайка, надрывно крича.

Треснувшее дорожное покрытие, накренившиеся фонари, скрученные железные рельсы – все было изъедено солью и ржавчиной под ударами моря, и каждый след разрушения напоминал об ужасающей силе стихий.

Среди рельсов навсегда застыла птица: тельце завалилось набок, перья потускнели, когти сжались. Ни крови, ни следа выстрела – вероятно, просто обессилела в пути и рухнула на эту искалеченную катастрофой землю, откуда ей уже не взлететь.

Сымяо наклонилась, всматриваясь в безжизненное тело, и вдруг перед глазами что-то сверкнуло и устремилось вниз.

Тут же последовал удар.

Ей показалось, что горсть снега с силой швырнули в треснувшую землю.

Белоснежные перья взметнулись и закружились в воздухе снежными брызгами.

Маленькая девочка, державшаяся за ограду и смотревшая на море, взвизгнула и расплакалась.

Перья медленно сыпались, покрывая белый холмик, из-под которого струилась алая кровь.

Та самая птица, что кружила и надрывно кричала в небе, рухнула неподалеку от первой.

Шейка вывернулась под неестественным углом, серые бусинки глаз застыли, алые коготки судорожно дернулись несколько раз и замерли навеки.

Поднялся порыв ветра, он принес с собой странную горечь с привкусом соли и крови.

Сымяо затряслась всем телом, ее колотило, как в лихорадке.

Она обернулась и заметила, что на площади чернели мачты деревянного корабля, а рядом с бортом стояла бронзовая семья – родители держали ребенка за руки и смотрели вдаль, их лица полны надежды и решимости, а у их ног на постаменте сияла надпись на японском:

– «Корабль надежды».

Может быть, потому что слишком долго она всматривалась в кровь, пролитую птицами, красное отпечаталось в ее глазах и слилось с этими словами.

«Неправда…

Никакой надежды нет…» —

подумала она.

2

Вернувшись в гостиницу, она застала вечер, за окном накрапывал мелкий дождь.

В номере в японском стиле Сымяо села на татами, разорвала пакетик с маття, высыпала порошок в тяван[37], залила водой – и в нос ударил густой аромат чая. Она делала маленькие глотки и безучастно глядела во двор, на старое дерево, которое моросящий дождь окрасил в смоляной цвет.

Капли стучали и стучали. За низкой стеной, где зелень мха впилась в камень, в темноте брезжил бумажный фонарь, и свет его, затухающий под дождем, дрожал, едва держась.

Смысл ждать?

Чего ждать?

Ждать надежды?

Никакой надежды нет.

Взять, к примеру, этот фонарь, что обречен погаснуть, но все еще борется с дождем, все еще ждет, – такова и моя судьба. Вот только что ждет меня в конце, кроме руин и обломков?

Лучше уж быть той птицей – взвиться и в миг разбиться. Какая мощь, какая свобода!

И больше ничего не ждать…

Она поднялась, размяла затекшие ноги и вошла в тесную уборную, открыла кран, и вода, журча, за короткое время наполовину заполнила белую ванну.

Сымяо потрогала воду рукой – теплая, в самый раз.

Затем подняла голову и увидела в зеркале себя. Спутанные пряди волос отбрасывали тень на бледное лицо. Она всматривалась в отражение.

Она никогда не замечала, что у нее такие длинные ресницы, такие черные зрачки, такие четко очерченные скулы, такой прямой нос, такие мягкие губы… Оказывается, перед объятьем смерти каждый будто накладывает на себя грим, и изнутри прорывается небывалая красота.

Лю Сымяо постелила на полу белое банное полотенце, села на него, прислонившись левым плечом к ванне, достала из кармана заранее купленное бритвенное лезвие Gillette, разодрала упаковку и бросила ее в корзину. Затем большим и указательным пальцем правой руки сжала лезвие, прицелилась в голубую вену на внутренней стороне левой, усмехнулась и резко полоснула.

Когда кровь полилась из раны, она погрузила руку в теплую воду.

Кровь едва слышно сочилась, и в прозрачной воде вдруг расцвела яркая пунцовая роза, ее огромные лепестки расправлялись и расправлялись и, дрожа вместе с рябью, постепенно разливались, подобно закатному небу…

Она закрыла глаза, тело устало приникло к белой фарфоровой стенке ванной, шум дождя медленно вливался в уши. Интересно, тот бумажный фонарь уже погас?

В воздухе стоял аромат чая.

Если мы встретимся в следующей жизни, я об одном лишь молю: не отпускай меня так быстро, так безжалостно. Отпускай по чуть-чуть, не спеша, дай мне время найти причину, ради которой стоит жить…

В последнюю секунду перед тем, как