Дневник с признанием в убийстве - Людмила Мартова

От абсурдности подобного предположения Машу даже пот прошиб.

— Папа, это же чушь какая-то! — в сердцах воскликнула она. — Матвей — известный профессор, уважаемый человек, сотрудничающий с полицией. И для того чтобы похитить ценности, о них надо знать, а я не уверена, что он вообще когда-либо бывал в ее квартире.

В этом месте Маша осеклась, потому что в квартире Алины Стрельниковой совершенно точно неоднократно бывал Артем Басицкий, лучший друг Вересова. А что, если Артем был наводчиком, рассказавшим про несметные сокровища, хранящиеся в квартире, а Матвей задумал и организовал их похищение? Она сердито покачала головой.

— Пап, если бы даже Вересов действительно знал об антиквариате и спланировал ограбление, зачем он вообще ждал моего появления? Много лет Алина жила одна, и украсть все, что хочется, можно было давным-давно. А если бы я не отправилась на твои поиски?

— Тогда, возможно, сейчас полиция разбиралась бы не с одним, а с двумя трупами, — буркнул отец.

— Папа, но за что тогда убили Антона? Тридцать лет назад Матвей еще был детсадовцем, не разбирающимся в антиквариате, — привела Маша свой последний аргумент. Зашла, так сказать, с козырей.

— Никто пока не доказал, что эти убийства связаны. — Владимир Стрельников не сдавался.

— Папа, ты же и сам в это не веришь. Бабушка жила в своем тесном, очень замкнутом мирке, состоявшем из тех же самых людей, что и тридцать лет назад. И все это время никто не посягал на имеющиеся у нее в доме ценности. А убили ее только после того, как в доме появилась я и начала интересоваться событиями давно минувших дней, да так сильно, что даже отправилась искать тебя, человека, отсидевшего за то давнее убийство по облыжному обвинению.

— Это может быть простым совпадением.

— Не верю я в такие совпадения, — горячо сказала Маша. — И ты не веришь.

— Не верю, — признался отец. — Просто пытаюсь проговорить все версии. Даже маловероятные.

— Но начать лучше с самых вероятных, — упрямо стояла на своем Маша. — Папа, ты когда-нибудь думал, кто мог убить Антона Бакалова, если не бабушка? С чего ты вообще взял, что это она?

— Да с того, что я незадолго до этого слышал, как она назначала Антону встречу на лестнице.

— Слышал?

— Да. Я, прости за подробности, был в туалете. И из-за двери слышал, как мама сказала: «Антон, нам надо поговорить». Он ответил, что вроде бы как они уже обо всем поговорили и что он за сегодня уже и так страшно устал от разговоров, а она ответила, что это очень важно. И тогда он сказал, что можно выйти на лестницу.

— Зачем им было выходить на лестницу? Они оба жили в этой квартире, могли пройти в кабинет. Ты точно знаешь, что собеседницей Бакалова была бабушка?

— А кто еще? Я хоть и не жил с мамой уже пять с лишним лет, вряд ли мог перепутать ее театральный, хорошо поставленный голос с чьим-то еще. К тому же когда я вышел из туалета, в коридоре была именно она. Она еще так ласково-ласково погладила Антона по щеке. Словно попрощалась.

— Ну да. Если исходить из записи в дневнике Алины, то разговор у них утром действительно был. Тот самый, в котором Бакалов признался Алине в страстной любви, а она ответила, что никогда не ответит ему взаимностью. Странно, что она захотела еще что-то ему сказать. Да еще в такой неблагоприятной обстановке. Папа, а что в этот момент делали все остальные гости? Ты должен поминутно вспомнить, что вообще происходило в тот вечер.

Отец из-за руля покосился на нее.

— Ты понимаешь, что это невозможно? Тридцать лет прошло.

— Понимаю. Но вспомнить надо.

— Хорошо, я подумаю, но не сейчас, — угрюмо согласился отец.

— Папа, а как ты оказался в Никольске? Почему именно там?

Отец пожал плечами.

— Место ничуть не хуже, чем любое другое. Я в колонии записался лес валить. Не мог сидеть без дела. Поднаторел в этом занятии, надо сказать. Когда вышел, в Новосибирск вернуться не смог, в Питер не захотел. Решил податься к приятелю по колонии, с которым мы вместе на лесоповале работали. Он как раз из Никольска. Тут тогда черные лесорубы вовсю промышляли, вот я к ним и подался. Начальник наш, тоже судимый, всю округу в страхе держал. Молодой совсем парень, ему тогда едва за двадцать было, на зону он еще по малолетке попал. И нашему брату, зэку, помогал. В общем, вместе с ним и поднимались. У меня ж образование высшее, техническое. Теперь-то он легальный бизнесмен, владелец крупных лесозаготовительных компаний да парочки заводов. А я за техническую часть у него отвечаю, и сам, по памяти, в лес на смены выхожу. Проверяю на практике, чтобы все работало. Денег у меня полно. А тратить их особо не на что. Дом вот купил себе, своими руками перестроил, оборудовал. Машина опять же. Остальное — в деле крутится. Одному много ли надо?

— А почему ты один, папа? — тихо спросила Маша.

Отец опять непонятно усмехнулся.

— Сначала не доверял никому. Больно было приближаться, чтобы потом снова потерять. Не мог я, не перенес бы. Да и маму твою долго еще любил. Вот оно как бывает. Да и не было никого, кто бы мог мне в душу влезть. Те, кто соглашались пригреть мужика на пятом десятке с тяжелой статьей за плечами, мне были не нужны, а остальные шугались от меня, как от огня. А когда уже на ноги стал да все уже поняли, какой я хозяйственный, спокойный и непьющий, так уже вроде как и актуальность пропала. Привык я один.

— Папа, в тюрьме трудно было?

— Ну, в тюрьме я недолго был, до суда только. А потом в колонии строгого режима, на лесоповале. А насчет трудно? Я тебе так скажу, дочка, везде люди есть. Везде нелюди. С первыми легче, когда вместе. А от вторых нужно держаться подальше. Вот и вся наука. Нехитрая, надо сказать. Там ее быстро постигаешь.

— Папа, кто был твоим адвокатом? Гуров? — спросила Маша, которой вдруг показалось это важным. — Может, он специально сделал так, чтобы тебя осудили максимально строго, чтобы остаться при маме единственным близким человеком?

— Да какой Гуров. — Отец покачал головой. — Он же всегда был адвокатом по административным делам, а не по уголовке. В отличие от отца. Адвокат у меня был из той самой коллегии, где и папа работал. И старался он, как