Тени над Ялтой - Валерий Георгиевич Шарапов

их разговор. Говорили они недолго. Незнакомец жестикулировал пальцами, что-то условно рисовал на своей ладони, постоянно оглядывался по сторонам. Несколько раз Варе послышалось слово «партия», но вряд ли мужчины сейчас говорили про Всесоюзную Коммунистическую партию большевиков. Наконец, они пожали друг другу руки и расстались.

Вергелес вернулся к Варе. Некоторое время он молчал, погруженный в мысли о встрече с человеком в черной рубашке. Затем словно очнулся ото сна, распрямил плечи и сказал:

— Так на чем мы остановились? — Он двинулся вперед своей чинной походкой. — Вы должны принять, что у него может быть своя жизнь. Свои чувства. И это нормально. Кстати…

Профессор остановился и повернулся к Варе.

— Мои методы предполагают участие в терапии обоих партнеров. Вы могли бы дать мне адрес деревни, в которой Аркадий остановился? Я хочу написать ему письмо. Ничего особенного, всего несколько вопросов. Но эти вопросы заставят его задуматься и переосмыслить некоторые вещи.

— Конечно! — охотно согласилась Варя. — Адрес есть, он у меня дома в записной книжке.

Вергелес кивнул, и они двинулись дальше.

Глава 44

Дождь лил ровно и однообразно, как вахтер на проходной: каждый день одно и то же. Ветер швырял в лицо брызги, выворачивал зонтики, заставлял людей поднимать воротники. Казалось, что в этом сером и сыром мире, налипшем на запотевшие стекла окон, растворились и недавний отпуск, и яркая солнечная Ялта, и ставшая далекой Варька с Машенькой.

У Никитина в кабинете было прохладно и сыро. Он стоял у окна, держась за подоконник, как держится за край стола человек перед очень важным разговором, который определит судьбу. За окном расплывались желтоватым маслом фонари, и где-то далеко, за этим дождем, пряталась чужая жестокая воля — темная, терпеливая, умеющая ждать.

— Наш враг умный, — сказал Никитин, не оборачиваясь. Голос его был спокойный. — Очень умный и коварный.

Кочкин сидел за столом, гонял пальцами по столу спичечный коробок. Создавалось впечатление, что оперативник всецело поглощен этим занятием.

— Угораздило нам с вами, Аркадий Петрович, работать в Москве, — сказал он. — А ведь я после войны мечтал устроиться участковым в деревне.

Никитин повернулся, и в лице его не было ни драматизма, ни героизма — только расчет, как у человека, который понимает: если промахнемся в этот раз, то можно будет с чистой совестью бросать эту работу.

— Да, побегать придется много, — сказал он. — Начинаем, Ваня, рассылать людей. По комиссионкам, барахолкам, отделам женской одежды — ГУМ, ЦУМ. Также к фарцовщикам у вокзалов. Пусть смотрят платья, блузки, юбки. Ищут бирки «Рассвета». И сравнивают. Каждое едва заметное отличие — сразу на карандаш.

— Какие отличие, к примеру? — уточнил Кочкин, не отрывая взгляда от коробка спичек.

— Любое. Нитки. Швы. Форма ярлычка. Подмечать самую мелочь. Подпольщик всегда уверен, что умнее и хитрее остальных, и никто ничего не заметит.

Кочкин вынул из коробка две спички, положил их рядом, присмотрелся.

— Найти отличия, — пробормотал он. — Почти как в детской игре. Только у нас за каждое найденное несоответствие — сразу год срока.

Он чиркнул обе спички сразу, подержал их в пальцах, пока они не сгорели до основания, кинул в пепельницу, поднялся из-за стола.

— Задача ясна, Аркадий Петрович.

Через час по городу начали слоняться люди на первый взгляд неприметные: в похожих темных пальто, в кепках и шарфах. Они не спеша передвигались от магазина к магазину, от вокзала к вокзалу, что-то рассматривали, ненадолго останавливались, курили, читали газеты, и снова бродили по галереям и залам.

Комиссионка на Арбате жила своей тихой, недоступной для большинства населения жизнью — здесь хранились вещи второй, а то и третьей судьбы. Опер Лиховоз перебирал платья, словно страницы книги, которую кто-то уже прочитал до него. «Рассвет». «Рассвет». «Красная Швея». «Рассвет». Он смотрел на ярлычки так, как вертухаи смотрят на паспорт: не на имя, а на отметки и печати.

Лупа приблизилась к ткани. Желтый крестик в круге — знакомая фабричная отметка, аккуратно вышитая желтой ниткой.

Следующее платье. Тоже «Рассвет». Тот же крестик. И все же — не совсем тот же.

Лиховоз задержал дыхание, будто боялся спугнуть отличие. Под лупой крестик вспыхнул тонким металлическим блеском. Это была не нить, а проволочка, тоненькая, золотистая, едва заметная, как улыбка у человека, который врет уверенно. На глаз — нитка. На ощупь — совсем другое.

Он запомнил номер, цвет, размер, как оперативники профессионально запоминают приметы, когда понимают, что нашли не просто вещь, а след.

На Замоскворецкой барахолке истоптанная мокрая земля была черна, как уголь. Какие-то безликие люди, толкаясь плечами, покачивались на одном месте, то поднимая, то опуская развернутые халаты, сарафаны и юбки, постоянно глядя по сторонам: не видать ли милиции. Оперативница Зуева ходила меж рядов с ярко-красной тряпкой на руке, прикидываясь торговкой. Ее внимание привлекли старушки, сидящие на ящиках, которые крепко прижимали к себе узлы и сумки. И делали они это с таким исступлением, словно внутри была не одежда, а вся их жизнь, скомканная, спрятанная и постыдная для показа.

— Бабушка, покажите вот это, — сказала Зуева, кивнув на край розового платья, торчащего из сумки.

— Покупать будете? — спросила старушка с подозрением и устало.

— Погляжу сперва.

Платье развернулось, как флаг неизвестной страны. «Рассвет». Крестик в круге. И — опять этот тонкий металлический блеск.

— Откуда оно у вас?

— Да купила в ГУМе. Не подошло… — заученно соврала старушка и махнула рукой, будто отмахивалась от собственной беды. — Размер не мой.

ГУМ был наполнен иным шумом — не рыночным, не вокзальным, а нежным, мягким, богатым шумом мечты. Тут ткань блестела люрексом под яркими лампами, а продавщицы смотрели на толпящихся людей высокомерно и брезгливо.

Кушнирук протиснулся к прилавку, попытался сделать лицо таким же высокомерным и брезгливым. Отчасти это у него получилось.

— Платья покажите. Жене подарок хочу.

Ему вынесли несколько экземпляров, сложенных аккуратными конвертами. Оперативник перебирал бирки одну за другой: «Первомайская», «Трехгорная», «Авангард», «Рассвет»… И вдруг — тот же знак, но с тем же самым металлическим отблеском.

— А это платье кто производит? — спросил он, не меняя тона.

— Новое поступление, — ответила продавщица быстро, без лишних пауз.

— Меня интересует, откуда его сюда привезли.

— Молодой человек, вы мне голову не морочьте! — стальным голосом ответила продавщица, глядя на Кушнирука набрякшими глазами, при этом ее руки заученными движениями складывали платья в конверты. — Будете брать или нет?

— Дорогое?

— Восемьсот рублей.

Кушнирук коротко выдохнул, изображая досаду.

— Дороговато.

— Так это чистая шерсть, — продавщица наклонилась к платью, пухлая рука заскользила по ткани. — Пошив какой! Ткань! Все по уму.

Это была правда: