Искусство в крови: новое дело Шерлока Холмса - Бонни Макбёрд

– Ватсон, выбора нет. Я буду проявлять осторожность и прошу вас поступать так же. Смотрите, к станции подошел поезд на Лондон, который отправляется в 10:16. Бегите!

Я протянул Холмсу визитку доктора Фило.

– По крайней мере, здесь есть союзник. Я пошлю телеграмму нашим кодом, позаботьтесь о нем.

– Здóрово! Я телеграфирую вам на Бейкер-стрит. Идите же!

Часть седьмая. Запутанные нити

Жизнь и смерть – это одна нить, одна и та же линия, рассматриваемая с разных сторон.

Лао-цзы

Глава 23. Надвигается ужас

В поезде на Лондон было не слишком много народу, и, когда мы в ярком утреннем свете направились на юг, мне удалось отыскать место у окна в купе первого класса. Я смотрел на проплывающие мимо пейзажи; ледяные узоры на окне добавляли еще одно зимнее измерение к бескрайнему белому пространству за его пределами. Мой разум был в смятении.

Тяжелое положение нашей клиентки и ее маленького сына сильно давило на меня. Что бы ни произошло в 221Б, оно, безусловно, причинило вред, хотя кому и в какой степени, еще предстояло выяснить. Как я часто поступал в таком случае, я взял с собой медицинскую сумку.

Для решения предстоящей задачи мне понадобится каждая унция силы и сосредоточенности. Я в очередной раз приказал себе отдыхать и отдался в объятия сна. Проснулся я, когда поезд уже подходил к Юстону[61].

Однако, пока я спал, мой друг был неутомимо активен, что стало еще одним примером его легендарной выносливости во время расследования.

Здесь я отступлю от своего обычного повествования и расскажу о действиях Шерлока Холмса в течение следующих часов в точности так, как позже он рассказал о них мне.

Проводив вас на вокзале, Ватсон, я забрал свою дорожную сумку и быстро переоделся в шотландского рабочего, рыжеволосого и бородатого. Если слухи верны и сирот эксплуатировали на ближайшей шелковой фабрике графа, мне требовались доказательства. И если они такие же дети, как те, чьи тела обнаружили и запечатлели на тех ужасных фотографиях, предоставленных нам Майкрофтом, тогда нельзя было терять ни минуты.

События, окружающие этого странного и привилегированного графа, таили в себе не одну загадку, которую предстояло разгадать. Я не мог избавиться от ощущения, что исчезновение Эмиля, пропавшие дети, украденная статуя и два недавних убийства связаны между собой. Все нити тянулись к «Клайтону», но два человека, могущих пролить свет на это дело, – леди Пеллингем и ее посредник Померой – теперь были мертвы. И пока графа не поймали с поличным при получении Ники, он оставался вне досягаемости.

Требовалось больше доказательств, больше фактов. Если наши подозрения о должностных преступлениях на фабрике верны, значит, к посторонним там должны относиться как к крайне нежелательным гостям. Однако, в качестве простоватого голодного «Билла Макферсона», отчаянно нуждавшегося в работе и согласного на свою эксплуатацию, меня охотно допустили к подаче заявления. Вскоре, с кепкой в руке и с достаточно запуганным видом, я ждал собеседования в приемной рядом с кабинетом управляющего.

Сидя на деревянной скамье в пыльной комнатушке, где полагалось ждать посетителям, я мельком разглядел богато обставленный кабинет, когда однажды его дверь открылась. Другая дверь вела в большой цех, и со своего места я отлично видел небольшую часть его разнообразного сложного оборудования.

Множество замечательных механизированных рук, прядущих, разделяющих, наматывающих и переплетающих разноцветные нити, создавало из пота мужчин и женщин, обслуживавших эти машины, роскошную ткань, которая вскоре украсит фигуры состоятельных людей по всему миру.

Но какой ценой человеческих страданий! Я содрогался, наблюдая, как рабы станков спешат кормить своих подопечных, крутить педали, толкать, тянуть, наматывать нити и, откровенно говоря, нянчиться с этими адскими устройствами со скоростью, которая утомила бы спортсмена-чемпиона. Работа требовала отупляющего повторения движений, для которого человеческий мозг никогда не был предназначен.

Мой дорогой Ватсон, я бы предпочел монотонно ходить кругами в Пентонвилльской тюрьме, чем ежедневно трудиться на этой фабрике. Стонущий рев огромного цеха просачивался в маленькое помещение, где я сидел, и от работающих машин ритмично дрожали даже доски пола.

Если детей и привлекали к работе, то с моего места их не было видно. Скорее всего, их прятали. Раньше детей заставляли работать до изнеможения, содержали на холодных чердаках и отказывали в обучении, – с ними обращались почти как с рабами. Теперь такое обращение незаконно. Дети школьного возраста могут трудиться только «неполный рабочий день», а оставшуюся часть дня должны получать школьное образование. Но здесь, в глубинке, под защитой облака неприкосновенности, которое, похоже, плотно окружало графа, возможно было все.

Мне нужно было разыскать детей, если таковые имелись, и расспросить их. Я покинул скамейку, на которой ждал приема, и направился в цех. Несколько минут меня никто не замечал, настолько служение голодным машинам поглощало все внимание мужчин и женщин.

Волосы, убранные назад под кепки или завязанные лентами, одежда, плотно облегающая руки и тело или завернутая так, чтобы предотвратить смертельное затягивание в машину или, не дай Бог, любую задержку в производстве. Несмотря на холод на улице, жар от множества тел, а также от жужжащих и щелкающих машин, делал воздух в цехе одновременно сырым и душным.

Когда я шел по центральному проходу, я видел пепельные лица этих рабов машин. Одна молодая женщина, не старше двадцати лет, бегала взад и вперед вдоль сложного станка, который разматывал скрученную нить на бобины; ее действия были вызваны необходимостью быстрой подачи следующих бобин. Один неверный шаг, и она легко могла запутаться. Пока я наблюдал, она споткнулась и, вскрикнув, быстро восстановила равновесие, а затем снова побежала к другому концу станка.

Рядом с ней трудился старик, запястья которого охватывали кожаные «браслеты»: он снова и снова вплетал нити в жужжащий ткацкий станок. Его лицо превратилось в маску боли, источником которой, без сомнения, были его руки.

Сквозь глухой рев станков прорывались случайные крики бригадира или его помощника. Постоянный шум варьировался по высоте от жужжащего звука пикколо до низкого грохота оборудования, и сложность какофонии могла потревожить любое ухо.

Этакий механический, паровой, сизифов ад.

Как вы знаете, Ватсон, я не враг технологического прогресса, как в теории, так и на практике. Вполне вероятно, что еще при нашей жизни на Бейкер-стрит появится телефон.

И, справедливости ради, не все рабочие выглядели несчастными. Некоторые справлялись с работой с отстраненной легкостью, очевидно, соответствуя как физически, так и морально выполняемым задачам. Пока я шел среди них, случилось так, что я ненадолго отвлекся.

Я, конечно, читал о жаккардовом ткацком станке, но теперь увидел сложную работу этого блестящего изобретения в подробностях. Картонные карточки размером примерно три на десять