Что скрывает прилив? - Мария Орунья

ребенка, оплакали то, чему не суждено было случиться, и то, чего у них уже никогда не будет, и оба стали сживаться с новым положением дел. Но если он принял удар и ждал, пока время исполнит свою целительную функцию, то ей слезы не принесли ни облегчения, ни надежды. Потому что Валентина не хотела быть жертвой, она хотела карать злодеев.

Однажды днем, когда она еще была на больничном, Валентина встала с кровати и, завернувшись в одеяло, подошла к Оливеру, который сидел с ноутбуком и чашкой кофе за столом на террасе. Она прислонилась к одному из деревянных столбов, поддерживающих навес, и стала смотреть на море, на Кроличий остров и долго вот так стояла, пока наконец не заговорила:

– Ты знаешь, как выбирают любовь?

– Что? – Оливер уже некоторое время за ней наблюдал, встревоженный ее выражением лица – печальным, но холодным и полным решимости. – Как выбирают? Не знаю, baby, мне кажется, это не выбор, это просто происходит само собой. Химия и душевное родство.

Он не осмеливался встать, подойти и обнять ее, догадываясь, что она готовится сказать ему что-то важное.

– Химия и душевное родство, – повторила она, не глядя на него. – И еще география, ты так не думаешь?

Оливер не ответил и просто ждал, что она скажет дальше. Очень тревожно было видеть, как она говорит вот так, глядя в никуда и с таким спокойствием, будто обрела знание, ему недоступное.

– Тебе не кажется странным такое совпадение, что любовь всей жизни встречаешь в том же самом городе, в том же районе, где живешь сам?

– Я англичанин, ты испанка, не вижу тут никакого совпадения.

Она повернулась к Оливеру и посмотрела ему в глаза:

– Ты понимаешь, о чем я.

– Нет. Я не понимаю, к чему ты ведешь.

Оливер ощутил неприятный зуд. Валентина не была сейчас ни ироничной, ни обиженной, ни опустошенной. Он не мог догадаться, что сейчас услышит. Она снова отвернулась к морю и продолжала:

– Мы ищем душевное родство в своем окружении и почти всегда его находим. Это дело химии, – добавила она, улыбаясь и признавая, что в этой части он был прав, – и случая.

Вскочив и в пару шагов преодолев расстояние, что их разделяло, Оливер взял ее за руки, но руки были будто безжизненные, будто не принадлежали ей.

– Ты меня пугаешь. Что происходит?

– Я уезжаю, Оливер, – сказала она, спокойно посмотрев на него. Зеленый глаз был темнее, чем когда бы то ни было.

– Что? Куда уезжаешь?

– В Сантандер. Сниму квартиру. Ты должен продолжать свой путь без меня.

– Ты о чем?

Оливер почувствовал, что разом теряет контроль, терпение и спокойствие.

– Какой еще, к чертовой матери, мой путь? Это наш путь, Валентина, наш! Мы преодолеем это вместе, я тебе обещаю.

Она впервые сменила тон – возможно, чтобы найти в себе силы для того, что собиралась сделать. Суровость и ирония в ее голосе удивили Оливера.

– Тебе не надоело, а? – Она смотрела на него так, будто у нее впервые появилась возможность его разглядеть. – Ты не устал все время быть идеальным джентльменом, вечно приятным, вечно оптимистичным? Не задолбался еще без конца тащить на себе чужое дерьмо?

– Что?.. Baby, тебе нехорошо, я сейчас позвоню доктору и…

– Не надо никому звонить, Оливер. Доктора нам уже все сказали. Я не смогу родить тебе детей – никогда не смогу. Я потеряла селезенку, у меня повреждена поджелудочная. Сколько мне, по-твоему, осталось здоровой жизни? Ты молод, еще встретишь замечательную женщину, я уверена. Завтра я уеду, а ты со временем поймешь, что так лучше.

Оливер не верил своим ушам.

– Что ты несешь? Да что ты такое несешь? Ты не видишь, что я люблю тебя? Совсем не видишь?

Он отступил на пару шагов, а Дюна, обычно радовавшаяся, что хозяева вышли на террасу, тихонько сидела в сторонке, будто чувствовала, что для игр сейчас не время. Оливер снова приблизился к Валентине и взял ее за руки, стараясь не дать воли слезам.

– Ты из-за этого? Из-за детей? Захотим детей – усыновим. Я тебя люблю, а не кого-то другого! Неужели ты не понимаешь?

– Все я понимаю, Оливер, – ответила она с невыносимым спокойствием. – Это проще, чем кажется. У нас всего одна жизнь, и нужно в ней делать то, чего хочет сердце. А твое сердце хочет семью, и, по-моему, это замечательно. И оттого что сейчас ты хочешь поступить правильно, это желание не исчезнет.

– Я просто хочу быть с тобой, мне больше ничего не нужно.

– Сегодня не нужно, да. Сегодня этого достаточно. А завтра? А через пару лет, когда наша жизнь никуда не продвинется, а ты будешь смотреть, как чужие дети играют в парке?

– Я был бы сумасшедшим, если бы для меня счастье зависело от того, есть у меня дети или нет, Валентина. Не буду отрицать, мне бы очень этого хотелось, но дети рождаются, вырастают и покидают дом, а семья – это ты и я. И если бы я захотел детей, я бы усыновил – и все тут.

– Это было бы не то.

– Почему нет? – В его голосе сквозило отчаяние. – Больше всего на свете мы любим человека, с которым создаем семью и с которым как раз не связаны по крови. И потом, есть же столько разных моделей семьи, for heaven’s sake![18]

– У меня опасная работа, я не могу взять на себя обязательство заботиться о семье, неважно какой модели. И я тебе напоминаю, что мне не так долго осталось. А жить с больным человеком – представляешь, каким бременем это может стать? Ты не сможешь на меня рассчитывать, я буду подводить и со временем, и со всеми обязанностями.

– А как справляются остальные женщины-полицейские по всему миру?

– Не знаю, – тихо ответила она. – Наверное, доверяют кому-то другому заботу о детях или занимаются только кабинетной работой. Но я-то не могу сидеть за столом и перекладывать бумажки, Оливер!

– Я не прошу тебя приносить никакие жертвы, мне этого не нужно. Я люблю тебя больную и здоровую, с селезенкой и без селезенки, черт возьми! Работай так, как считаешь нужным, а я буду сидеть дома и возьму на себя все остальное. Чего тебе еще надо? Скажи!

В ее голосе снова появились стальные ноты, она опять смотрела на бесконечный горизонт.

– Пройдут годы, и ты мне будешь за это благодарен.

– Ты с ума сошла.

Он хотел обнять ее, но Валентина глубоко вздохнула и мягко его отстранила. Оливер не сдавался:

– А если бы бесплодным был я?

– Что?

– Если бы это я не мог иметь детей, ты бы меня бросила?

– Конечно, нет.

Оливер посмотрел на нее скептически:

– Ну и?..

– Это другое. У меня никогда не было этого семейного инстинкта, этой потребности, как у тебя. Я радовалась, что у нас будет ребенок, потому что он наш, а не потому что материнство было для меня целью всей жизни.

– Отцовство для меня тоже не цель всей жизни.

– Врешь. Причем сам себе. – Взгляд Валентины стал ледяным. – Прости, но я уже приняла решение.

– Are you kidding me?[19] – Оливер начал закипать и в отчаянии чуть не кричал. – Это не твое решение, Валентина! С каких пор ты решаешь за меня, можешь объяснить? Думаешь, ты такая мудрая и такая щедрая, но ты ни хрена не понимаешь, вообще ни хрена!

Валентина очень серьезно посмотрела ему в глаза со спокойной печалью.

– Иногда любовь –