Дочь Иезавели - Уилки Коллинз

За ужином мадам Фонтен и ее дочь были необычно молчаливы. Простосердечная Мина не могла скрыть, что материнская уступка ее удивила и расстроила. Однако за столом все равно было весело: тетка и ее верный слуга не давали скучать остальным.

Джек Строу, не дожидаясь приглашения, последовал за нами и устроился за стулом миссис Вагнер, к величайшему отвращению Джозефа.

– Никто не может прислуживать моей госпоже за столом, кроме меня, – объяснил он. – Иногда она дает мне хлебнуть чего-нибудь. Маленький глоточек – не более того. А я и не хочу больше – слежу за своими манерами. Не допускаю никакого опьянения, никакого Бедлама. Так что будьте спокойны. Я среди вас самый здравомыслящий. – Тут Фриц не выдержал и прыснул от смеха. А Джек с неподражаемой серьезностью обратился к мистеру Келлеру: – Это ведь ваш сынок, сэр? Здесь есть над чем поработать. Он нуждается в воспитании. Если б, по несчастью, у меня был сын, я предпочел бы Дэвида.

Самовосхваление Джека и прочие его выходки, на которые мы с Фрицем умело его подбивали, не вызвали улыбки на лице мадам Фонтен. Лишь однажды она позволила себе обратиться с вопросом к мистеру Келлеру: получил ли он письмо от сестры из Мюнхена. Услышав, что ответа еще не было, она снова погрузилась в молчание. Когда тетушка и мистер Келлер вежливо поинтересовались, все ли у нее в порядке, она, как обычно, сослалась на сильную головную боль.

Когда на следующий день принесли почту, два письма не имели отношения к рабочим делам. Одно, из Бингена, было адресовано мне, другое, со штемпелем Вюрцбурга, – мадам Фонтен. Я сразу послал это письмо наверх.

В письме ко мне содержались печальные новости о бедном мистере Энгельмане. Время и перемены в жизни не излечили его. Он жаловался на тяжесть в голове и шум в ушах, не оставлявшие его ни на минуту. Два раза ему пускали кровь, но это приносило лишь временное облегчение. Доктор прописал ему строгую диету и частые прогулки. Что касается диеты, он не возражал, но от прогулок решительно отказывался. Он часами сидел в полудреме на одном месте, никого не замечая и желая лишь одного – поскорее оказаться в постели.

Сообщение было настолько серьезным, что я решил больше не таиться, сообщил мистеру Келлеру, что получил известие о пропавшем партнере, и вручил письмо.

Если между партнерами существовали прежде разногласия, то они были мгновенно забыты. Я еще не видел мистера Келлера таким взволнованным, он почти утратил над собой контроль.

– Немедленно еду к Энгельману, – заявил он.

Я позволил себе заметить, что это невозможно сделать по двум причинам. Во-первых, необходимо его присутствие в конторе, а во-вторых, его неожиданный визит может стать роковым шоком для старого друга.

– Что ж тогда делать? – воскликнул мистер Келлер.

– Полагаю, тут может помочь моя тетя.

– Ваша тетя? Каким образом?

Я посвятил его в теткин план, прибавив, что мадам Фонтен не сказала решительно «нет».

– Миссис Вагнер – очень импульсивная женщина, – сказал он. – Она не понимает сложную натуру мадам Фонтен.

– Могу я хотя бы показать ей письмо из Бингена, сэр?

– Покажите. Вреда от этого не будет, впрочем, и пользы – тоже.

Направляясь к тетке, я встретил на лестнице Мину с заплаканными глазами. Естественно, я спросил, что с ней.

– Не останавливайте меня, – получил я ответ.

– Куда вы идете, Мина?

– К Фрицу за утешением.

– Вас кто-то обидел?

– Да, мама. Она была груба со мной. Впервые в жизни. – (Избалованные дети особенно тяжело переживают удары судьбы.) – Она заперлась в своей комнате и не пускает меня.

– Но почему?

– Откуда мне знать? Мне кажется, это как-то связано с тем ужасным человеком, о котором я говорила. Сегодня утром вы передали наверх письмо. Встретив на лестнице Джозефа, я взяла у него письмо и сама отнесла маме. В чем моя вина? Взглянув на почтовый штемпель, я сказала: «Мама, тебе письмо из Вюрцбурга». Она посмотрела на меня так, словно я ее смертельно обидела, молча указала на дверь и заперла ее за мной. Я стучала, просила прощения, но в ответ – ни слова. Обида заставляет меня плакать. Позвольте мне пройти к Фрицу.

Я не стал ее удерживать. Ее слова пробудили во мне прежние подозрения.

Не было ли сегодняшнее письмо ответом на то, за писанием которого Мина застала мать? Не получила ли вдова сообщение о смерти престарелого покровителя, ссудившего ее деньгами? Ведь это означало, что теперь вексель в руках наследника? Если мои догадки справедливы, становится понятно, почему вдова прогнала дочь и заперла за ней дверь!

Узнав о состоянии здоровья мистера Энгельмана, тетка не тратила времени на вздохи и охи, а тут же заявила: «Пригласите ко мне немедленно вдову. Если под нарядным шелком бьется доброе сердце, я сегодня же напишу несчастному Энгельману и успокою его».

Поделиться собственными догадками даже с теткой было бы непростительной безответственностью, если не сказать больше. И потому я только сказал, что мадам Фонтен нездорова и, по словам Мины, закрылась у себя в комнате.

Моя решительная тетка тут же вскочила с места.

– Покажи, Дэвид, ее комнату, а остальное предоставь мне.

У дверей вдовы она отпустила меня со словами: «Дождись меня в комнате!» Уходя, я услышал энергичный стук в дверь и громкий голос тетушки: «Это миссис Вагнер, мадам, у меня к вам важный разговор». Ответа я не расслышал. Снова прозвучал звонкий голос моей родственницы: «Хорошо. Тогда просто прочтите это письмо. Я суну его под дверь и подожду ответа». Я немного задержался и услышал, как открылась и снова закрылась дверь.

Примерно через полчаса тетка вернулась. У нее был серьезный и задумчивый вид. В первую минуту я подумал, что ее миссия провалилась, но я ошибался.

– Я добилась своего, – сказала она. – Сегодня вечером отправлю Энгельману письмо, где передам, с разрешения вдовы, ее извинения и сожаление о необдуманном и поспешном решении. Имей в виду, это ее собственные слова.

– Выходит, под нарядным шелковым платьем бьется живое сердце? – сказал я.

Тетка, молчаливая и сумрачная, ходила взад-вперед по комнате. Я не мог понять – кем она недовольна? Мной или собой? Вдруг она села рядом и хлопнула меня по плечу.

– Дэвид, – сказала она. – Я узнала о себе кое-что новенькое. Взгляни на меня! Перед тобой подлейшее существо.

Это нелепое заявление, произнесенное на полном серьезе, вызвало у меня приступ неконтролируемого смеха. Тетка, однако, была настолько поглощена осознанием своей порочности, что оставила без внимания мою неуместную веселость.

– Видишь ли, –