Шпилька. Дело Апреля - Гала Артанже

Они помолчали. Киршев поднял чашку с остатками кофе.

– Ну что же, завтра – день икс для нас обоих. Один – в Энск, второй – в операцию.

– Главное, чтобы не наоборот, раз уж я представлена в мужском роде «один», – усмехнулась Софья. – Хотя… я бы неплохо смотрелась в камуфляже. С моей стрижкой и характером сошла бы за отставного спецназовца. Правда, каблуки пришлось бы снять.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Киршев. – Но пока – вы в роли примирителя. А я – в роли молота.

– Смотри, чтобы молот не промахнулся. – Софья решительно наколола вилкой кусочек остывшего картофеля. – Сухоруков сейчас в наших руках. И бить нужно точно. Как говорила моя бабушка: «Семь раз отмерь, а потом так отрежь, чтобы больше не пришлось перемерять».

– Не волнуйтесь. Пробьём, как часы на Кремле: точно, громко и без возможности вернуться.

Поздно вечером, уже в номере гостиницы, Софья долго смотрела в окно. За стеклом темнело, словно ночь натягивала чёрный капюшон над городом.

Снова предстояла дорога. Только теперь не за уликами – за истиной. За встречей, которая может перевернуть не только дело, но и несколько судеб сразу.

Дорожная сумка собрана: пара рубашек, строгая юбка, любимый кардиган, книга с заметками на полях и тонкий шелковый шарф, тот самый, всё ещё пахнущий незабываемой атмосферой пикника у водохранилища и… стойким парфюмом Василия Ивановича.

Софья застегнула молнию на сумке, села на край кровати и на мгновение прикрыла глаза.

Интуиция – её главный навигатор – подсказывала: завтра всё изменится. Навсегда. И в её жизни тоже.

Лицом к лицу

Вернувшись в Энск, Софья Васильевна поселила Маргариту у себя в спальне, а сама перебралась в зал на диван, под бок к Аннушке.

– Не квартира, а общежитие одиноких женщин разных возрастных категорий, – пробурчала она. – Осталось повесить табличку «Приют душевно потерявшихся» или открыть клуб по интересам «Собрание сердец, временно бездомных». Будем вязать шарфы из нервов и плести коврики из нерассказанных историй.

Убедившись, что Аннушка в здравии зависла над сериалом, а Маргарита, уставшая с дороги, тихо заснула под тёплым одеялом, Софья вынула из сумки телефон. Пальцы нащупали в списке контактов нужное имя.

– Софьюшка, голубушка, куда же вы пропали? Мой номер, поди, заблокировали? Я вам звонил, – голос Василия Ивановича был растерянным, но радостным, как у ребёнка, нашедшего потерянную игрушку.

– Добрый вечер, Василий Иванович. – Софья смотрела в окно на город, застывший в сумеречном свете фонарей. – Навещала тётушку в Москве. И не только. Помните, почему мы с вами встретились впервые? Я всё‑таки не просто бывшая учительница литературы, а время от времени подрабатываю детективом. Доморощенным, но цепким. Точно репейник на бабушкином огороде – прицепится и уже не оторвёшь. И вот, недавно один клубочек событий распутала… Не пригласите меня на вьетнамский чай‑улун завтра с утра? Я бы от чашечки не отказалась. Особенно когда вам есть что послушать.

– Приму за честь, Софьюшка. Я как раз новый сорт приобрёл. С жасмином. Говорят, помогает от душевных тревог.

– О, душевные тревоги, – мягко усмехнулась Софья, – их никакой чай не берёт. Но попробовать стоит.

На следующее утро дверь квартиры художника открылась, и Софью окутал тот самый запах масляных красок, старых книг и пыли с привкусом времени. На этот раз она вошла уверенно, словно вернулась не в гости, а к себе домой.

Василий Иванович высказал комплимент по поводу её особенной привлекательности. Софья жестом прервала этот знак внимания: ей не нужны сейчас дежурные слова, а нужен мужчина, способный выслушать неприятную правду.

– Давайте без этих придворных реверансов, Василий Иванович. Я не на светский приём пришла. И не на выставку ваших картин.

Они сели. Но не рядом. Он на кресло у журнального столика, а она у окна. Воздух между ними уже был пропитан историями, ещё не рассказанными Софьей, но уже созревшими. Именно так моментально он насыщается озоном перед грозой.

Беседа была долгой. Софья говорила спокойно, по делу. Без театральных пауз, без искусственного нагнетания. Просто излагала, что удалось выяснить: когда, кто, где… Когда перешла к самому главному, её голос изменился. Безэмоциональный, как у врача в сотый раз озвучивающего привычный диагноз очередному тяжелобольному пациенту. Но в её глазах плескалось что‑то, похожее на горечь.

– Сухоруков оклеветал вашу дочь, Василий Иванович. Представил её наркоманкой, выпивохой, гулящей… Без всякого стыда он раскрасил её такими чёрными красками, что Малевичу и не снилось. А вы… вы поверили.

Арсеньев напрягся. Его лицо застыло, а руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Он вычеркнул Маргариту из вашей жизни. Медленно, последовательно, точно. И вы позволили. Даже не попытались разобраться, не захотели услышать её саму. Наверное, она пыталсь что‑то объяснить, но… её слова вы не воспринимали всерьёз.

Софья выдержала паузу. Ровно настолько, чтобы фраза впиталась Арсеньеву под кожу, как краска впитывается в холст.

– А между тем, ваша дочь в это время спускалась в ад. Не потому, что хотела. А потому что не было ни одной протянутой руки. Она осталась одна в момент, когда вы были нужны ей сильнее всего. Когда весь мир твердил: «Ты – грязь», ей хотя бы один человек мог сказать: «Ты – моя дочь». Но этого не произошло.

В этот момент Василий Иванович вскочил с кресла. Он метался по мастерской, туда‑сюда, туда‑сюда… словно пытался вытолкнуть из себя услышанное… но деться некуда… Он рвал руками седые волосы, бормотал что‑то невнятное, пытаясь убедить себя, что это неправда. Но правда уже стояла в углу, как призрак – тихая, непреклонная, голая. Её уже нельзя было не заметить…

Софья молчала. Не бросилась утешать. Только наблюдала, как наблюдают за раненым диким животным – с состраданием, но без прикосновений.

Арсеньев подошёл к окну. Схватился за подоконник, будто без этой опоры мог рухнуть прямо сейчас.

– Господи… – прошептал он. – Я ведь… я правда думал, что она… что она пропала. Что не хочет меня видеть. Я не знал…

– Нет! – Софья медленно и строго взглянула на него, – Вы не хотели знать. Так было удобнее. Проще поверить чужому, прощелыге и подлецу, чем услышать, понять, разглядеть собственную дочь. Проще – отвернуться. Проще – забыть. Наверное, именно так вы забываете свои неудачные наброски в углу мастерской. Маргарита никогда не была вам нужна. Никогда! Вы никудышный отец. Не потому, что сделали что‑то ужасное. А потому что не сделали ни‑че‑го, когда ваша дочь нуждалась в этом.

Она замолчала. Оставила осознать масштаб всей своей ошибки самому. Без