Шпилька. Дело Апреля - Гала Артанже

Наконец, Арсеньев рухнул в кресло. Лицо побледнело. Он посмотрел на Софью глазами растерянного мальчика, увидевшего свою игрушку сломанной.

– Я… я не знал… Я правда не знал…

– Василий Иванович… – Софья покачала головой.

Он вздрогнул, но не перебил. Сидел, точно провинившийся ученик под взглядом строгой учительницы.

– Да, вы были никудышным отцом, – повторила она, – и наивным слепцом. Вам проще закрыть глаза, правда? Проще жить в иллюзии, чем в реальности.

Арсеньев повернулся к Софье. Лицо бледное, растерянное, словно с него содрали все слои социальных масок, оставив только голую душу.

– Простите…

– Простите – не ко мне, – Софья сжала губы. – Скажите это дочери. Хотя… я не уверена, что этого будет достаточно. Слова – всего лишь слова. Они мало что значат без действий.

Она подошла к двери. Обернулась, не всё ещё высказав, но уже решившись уйти.

– Вечером я приду с Маргаритой. Готовьтесь. Она не ждёт от вас объятий. И уж точно не извинений – этих дешёвых, лёгких слов, которые сегодня в моде и ничего не значат. Ей нужно одно – право быть услышанной и расчитывать на место в этом доме или в "Залесье". Не как прощённой. Как дочери.

Сказала и ушла. Ушла, оставив его наедине с правдой, как оставляют человека наедине с зеркалом, в котором он впервые увидел все свои глубокие морщины.

* * *

Софья и Маргарита стояли у входа, всё ещё не решаясь позвонить в дверь. На Маргарите – тёмное пальто, с чужого плеча, на размер больше, словно она пыталась спрятаться в нём. Лицо бледное. Глаза настороженные. Казалось, она шла не на встречу с отцом, а на допрос собственной судьбы.

– Знаешь, – сказала Софья, – я за свою жизнь столько дверей открывала: от подвалов до чердаков, от школьных кабинетов до залов судебных заседаний. Но такие, – она кивнула на дверь перед ними, – открывать сложнее всего. За ними скрывается не комната, а вся непрожитая совместная жизнь отца и дочери…

Маргарита слабо улыбнулась.

– Я устала бегать, Софья Васильевна. Даже когда ноги ещё несут, душа уже стоит на месте. Я хочу тихого пристанища…

Через пару минут дверь распахнулась. Автоматически. Словно кто‑то следил за ними и только и ждал этого момента нерешительности. Их никто не встретил – ни звука шагов, ни голоса из глубины квартиры. Софья легонько коснулась локтя Маргариты в знак поддержки – то ли для неё, то ли для себя.

Прошли в мастерскую. Окунулись в полутемень. Будто свет не хотел быть свидетелем этой встречи. Василий Иванович стоял у мольберта, спиной к входу. Он даже не обернулся сразу. Наверное, боялся – повернётся, а за спиной окажется призрак, а не тот, кому он дал жизнь, но так и не сумел стать отцом.

– Я здесь, – тихо сказала Маргарита. Голос её прозвучал робко, как струна забытого инструмента, к которой давно никто не прикасался.

Василий Иванович обернулся… медленно… понурив голову.

Они молчали. Несколько секунд. Но как несколько жизней. Он смотрел на неё: постарела – хотя видел её совсем недавно. Осунулась с тех пор. Взгляд изменился – теперь в её глазах была глубина, как у колодца, в котором не видно дна. Но это была она. Не фантом, не иллюзия, не картина, не образ из воспоминаний. Живой человек. Его дочь.

– Рита… – только и выдохнул он, и в этом имени было столько всего: раскаяние, неверие, радость, страх.

– Я пришла не за прощением, – тихо отозвалась она. – Мне оно не нужно. Прощение – это патока для души, а моя душа давно уже обходится без сладкого… Я пришла, чтобы вы… знали, кем я стала. И почему. Только так мы сможем начать заново, если вы, конечно, готовы. Но… без вашей художественной ретуши.

Он подошёл ближе. Осторожно. Словно приближался к миражу, готовому раствориться в воздухе от неловкого движения.

– Я… я виноват, – прошептал Василий Иванович, – во всём. Я был слеп. Глух. Я не хотел… не мог… – он осёкся, как если бы внезапно иссяк запас всех его оправданий.

Повисло молчание. Не гнетущее – скорее, выжидающее… словно тишина перед первым аккордом.

Софья кашлянула, чтобы выпустить из горла застрявший ком, и направилась к выходу. Но Василий Иванович жестом остановил её – так останавливают уходящий поезд, хотя понимают, что попытка бесполезна.

– Останьтесь, Софья Васильевна. Пожалуйста. Я не выдержу этого наедине… без вас.

Но Софья покачала головой с той мягкой уверенностью, с какой мудрый учитель отказывает ученику в подсказке, зная, что тот сможет справиться сам.

– Вы уже выдержали самое страшное. Когда человек смотрит своей ошибке в глаза – это уже половина пути. Остальное – ваша территория. Здесь важны не свидетели, а участники.

Уже на пороге она обернулась:

– Я на кухне. Позовёте, если чай понадобится. Или… спасательный круг. Хотя, – она слегка улыбнулась уголками губ, – плавать придётся самим. В таких реках, как жизнь, спасательные круги – временное решение.

И вышла, прикрыв за собой дверь так тихо и аккуратно, как закрывают дверь в операционную, когда там происходит хирургическое вмешательство, без которого не может быть исцеления.

Поставила чайник. Нашла коробку с зелёным чаем.

На кухне было тихо‑тихо. С улицы пахло весной и влажным асфальтом. Через приоткрытую форточку тянул лёгкий сквозняк – шевелил занавеску и волосы Софьи.

Она сидела за столом, обхватив чашку обеими руками. Не прислушивалась к голосам из мастерской. Это было бы всё равно что подглядывать в замочную скважину за чужой исповедью. И всё же что‑то внутри подсказывало: они говорят… или молчат… но уже – вместе.

В голове крутились автодороги, улицы, чужие квартиры, обрывки фраз, лица, пустые глаза молодёжи из салона Сухорукова, камеры видеонаблюдения… Весь тот клубок событий, распутываемый ею в последние дни.

И вдруг очень тихо она произнесла:

– Никто не виноват до конца. И никто не свободен от вины.

Мы все носим свою вину: кто – как шарф поверх пальто, напоказ, кто – под кожей, в потаённых складках памяти. Маргарита носила её на себе, как тяжёлый рюкзак, не снимая даже ночью. Арсеньев – как маленький камешек в ботинке, который мешает, но уже кажется привычным. Софья – как бронзовую медаль: вроде бы за заслуги, но не золото, не первое место – почти рядом с победой, но всегда немного недотягивая… А может, к победе надо было идти другим путём? Не тем, который был с делом туфельки цвета фуксии? Вина… она остаётся с нами и никуда не исчезает…

Софья глотнула чая. Терпкий, он чуть горчил, как воспоминание о